Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

Автомобиль трогается с места и, развернувшись, продолжает свой путь, но теперь уже в правильном направлении. Чем ближе к родным местам, тем больше попадается знакомых домов. Элин вспоминает имена тех, кто там живет или жил. Ее одноклассники Томас и Анна, учительница Черстин. Скоро они увидят возвышающиеся в стороне от полей строения фермы Гринде. Или то, что осталось от них после пожара.

– Вообрази, если она действительно верит, что это я винов на в случившемся, – вполголоса произносит она, снижая скорость.

– Ты здесь совершенно ни при чем. Никто так не думает. Неужели ты до сих пор этого не поняла?

– Ну да, Фредрик так сказал. Но искры может относить ветром очень далеко. А я развела в тот вечер большой костер.

– Думаю, он прав. Ты просто все неправильно запомнила, ведь ты была еще маленькая.

– Она была в него влюблена.

– Кто? И в кого?

– Мама. В Мике, отца Фредрика. Она его обожала, хотя жизнь с ним была далеко не сахар.

– А ты, что ты о нем думала?

– Он был суровым человеком. Даже бил меня. Я до сих пор помню его большие жесткие ладони. Когда он в первый раз ударил меня, я поняла, что далеко не все знают, каково это, когда тебя бьют.

– В смысле?

– Не все знают, что чувствует собака, как горит и жжет то место, куда ее ударили. То болезненное чувство, которое остается после удара. Не все знают, что боль от побоев проникает в костный мозг и на эту боль реагирует все тело, а не только то место, куда тебя ударили.

– Уф, мама, ну и страсти ты мне рассказываешь.

– Мы – те, кто знаком с этим, те, кто знает, каково это, – мы все стоим особняком. Совершенно непонятые остальными.

– А Фредрик знает?

Элин кивает:

– Конечно же Фредрик знает, ведь ему приходилось еще тяжелее. Он сказал, что не слишком скучал по своему отцу, и в каком-то смысле я его понимаю. Мике был куда более суровым, чем мой настоящий отец. Лассе тоже порой мог ударить, но я получала от него больше ласки, чем затрещин.

– Мужчин, которые бьют детей, следует депортировать на Марс прямо пачками.

– Женщин тоже, – вздыхает Элин.

Мимо проносятся голые замерзшие поля. Те самые поля, по которым Элин так много носилась в детстве. Далеко впереди виднеется аллея, ответвляющаяся от шоссе. Усыпанная гравием подъездная дорожка, ведущая к ферме Гринде, по-прежнему окантована облетевшими деревьями, но они куда тоньше и ниже тех старых лип, что она помнила. В конце аллее мелькает фасад дома, все такой же выбеленный, но уже совсем другой. Сердце колотится в груди, когда она проезжает мимо поворота на ферму.

– Хорошо бы тебе побывать здесь летом. Когда во всех придорожных канавах распускаются цветы. – Элин показы вает на глинистые кюветы по бокам дороги.

– Те самые цветы, которые ты так любишь рисовать? А я все время недоумевала, почему я так мало узнаю растений. Думала, что это какие-то выдуманные цветы.

– Так оно почти и есть, – улыбается Элин.

Наконец впереди появляется магазин. Каменное здание в два этажа выглядит в точности таким же, каким она его запомнила: бежевая штукатурка на стенах и красные рамы окон. Сами окна, как и тогда, завешены рекламными плакатами, сообщающими о низких ценах. Перед магазином стоит небрежно припаркованный пикап Фредрика, на боку машины черными заглавными буквами выведена фамилия – «Гринде». Увидев их, Фредрик выходит из машины и идет навстречу. Элин опускает боковое стекло.

– Ну и долго же вы. Я уж подумал, что вы заблудились и ты уже никогда сюда не доберешься.

– Подумать только, магазин по-прежнему стоит, – изумляется Элин.

– Здесь все осталось по-прежнему.

– Ничто уже не будет таким, как прежде, – едва слышно произносит Элин и выходит из машины.

Тонкие высокие каблуки тотчас же утопают в мелком гравии. Черная кожа ботильонов сереет от пыли. Она сдвигает очки на нос и рассеянно подкрашивает губы красной губной помадой из сумочки. С моря дует ледяной ветер, Алиса съеживается и дрожит от холода.

– Ну что, зайдем купим что-нибудь? – спрашивает она. – Коробку шоколадных конфет?

– Эдвин любит соленую лакрицу, – сообщает Фредрик. Он пытается говорить по-английски, но спотыкается на слове «лакрица» и произносит его по-шведски.

– Что это? – с любопытством спрашивает Алиса.

– Хочешь, покажу? – Фредрик кивает на двери магазина, и Алиса нерешительно следует за ним.

Элин остается стоять снаружи, вдыхая морской воздух. Прислушивается к шуму оголенных крон деревьев на ветру, к хорошо знакомому характерному потрескиванию. С моря доносится грохот прибоя. Пахнет землей.

Перед ней все та же стеклянная дверь. И то же ощущение сопротивления закрывающего механизма, когда она тянет за стальную ручку – все в точности, как тогда. Она с усилием дергает дверь на себя и входит внутрь. Новый пол, новые полки. Стены выкрашены в другие цвета. Но запах все тот же. Аромат свежего хлеба, колбасы и кофе. Фредрик стоит у прилавка и болтает с продавщицей. Они явно знакомы – улыбаются, смеются. Алиса подходит к Элин с большой красной коробкой шоколадных конфет в руках. Она берет и вертит ее так и этак, разглядывая со всех сторон.

– Вот точно такая же коробка всегда была у нас на Рождество, – тихо произносит Элин. – Помню, мама просто обожала эти конфеты.

Она идет дальше в глубь магазина, проводит кончиками пальцев по стоящим на полках пачках. Сухое картофельное пюре, беарнский соус, гороховый суп, горчица, макароны. Хорошо знакомые, но уже другие. Она подходит к полкам с кондитерскими изделиями и принимается хватать упаковки со сладостями, чей вкус помнит с детства.

– Ты же не ешь сахар, – смеется Алиса, глядя на нее.

– Сегодня я ем всё. – Элин набирает целую охапку сладостей и так широко улыбается, что ее щеки упираются в темные очки.

– Сегодня и впрямь очень солнечно. – Фредрик кивает на ее очки и подмигивает.

Элин сдвигает очки на лоб:

– А вы что, никогда их здесь не носите?

– Только не в ноябре. Мы и так рады-радешеньки, если солнышко заглянет к нам хотя бы на минутку.

Он берет ее за руку и увлекает за собой; дверь в подсобку и в кабинет стоят нараспашку.

– Заходи, я хочу тебе кое-что показать, – говорит он.

Она поднимается вслед за ним по лестнице на второй этаж. Наверху пахнет пылью и сыростью. На полу стоят сложенные друг на друга картонные коробки и ящики, стены увешаны старыми рекламными проспектами на разноцветных канцелярских кнопках. В кабинете стоит массивный письменный стол из дуба, за которым Герда когда-то считал выручку.