То, что делает меня - Ида Мартин

– Мне разрешил.

– Гонишь!

– Отвечаю.

Лицо Гарика недовольно вытянулось, и я так был рад осадить его, что не сразу сообразил, что ляпнул, а когда сообразил, изменить уже ничего нельзя было.

– Что? – Зоя потрясенно уставилась на меня. – Разрешил? Это я типа вещи у вас? Ну, знаешь, Никита, от тебя такого отношения я не ожидала.

Резко развернулась и стремительно почесала в сторону своего дома. Я бросился догонять.

Догнал, остановил, отчаянно пытаясь объяснить, что она все не так поняла, но это было бесполезно, как тогда на ЛЭП, когда она уже вбила себе что-то в голову и ничего другого не хотела слышать. Затем, сказав, чтобы я валил к своему Трифонову, со злостью вырвала руку и ушла.

Глава 25

– Так, Попова, расскажи-ка нам про Базарова, – Тарасовна не выдержала их безостановочного шепота с Емельяновой. – Как ты понимаешь его трагедию?

Попова встала, потупилась, но не проронила ни слова – просто не смогла переключиться с разговора на литературу.

– Отвратительно. Садись. Тогда… – русичка огляделась, – пусть попытает счастье Миронова.

Зоя медленно поднялась и горделиво встряхнула головой:

– А что про него рассказывать? Все же ясно. Трагедия в том, что ни один человек не может победить самого себя. Потому что, становясь победителем, он одновременно и проигрывает. Базаров, сопротивляясь своим чувствам, уничтожил себя сам. Поэтому мне его не жалко.

– Ты хочешь сказать, что чувства все-таки побеждают разум?

– Я считаю, что если у человека есть разум, то он никогда не поставит себя перед подобным выбором, – Зоя отвечала немного нервно, даже раздраженно, и я подумал, что она все еще злится на меня.

Я решил немного переждать, а после школы проводить ее домой и еще раз попытаться объяснить, что, договариваясь насчет нее, ни я, ни Тифон не имели в виду ничего плохого.

Но когда уроки закончились, Зоя куда-то запропастилась. Я всю школу обошел, у всех поспрашивал, но никто ее не видел, так что пришлось отправиться домой ни с чем.

Я шел по асфальтовой дорожке мимо закрытого на ремонт детского садика и слушал хруст своих подошв. Никакой музыки. Телефон сдох на последнем уроке. Кругом царили серость и безмолвие. Ни отдаленных голосов, ни детских выкриков, ни сигналов машин, ни привычного монотонного звука шоссе. Прохожих тоже не было, как если бы весь мир в один миг замер и в нем остался только я.

И тут вдруг со стороны садика что-то мелькнуло. Что-то неожиданно яркое. Я остановился и, приглядевшись, посреди удручающего беспросветного уныния вдруг отчетливо различил золотисто-рыжее солнечное пятно.

Зоя. Сидела с ногами на лавке. Замерзшая, одинокая и несчастная. Уткнувшись в колени и занавесившись волосами.

Я подошел к решетке и помахал, но из-за густых кустов боярышника с той стороны она меня не замечала. И только собрался обойти забор, как вдруг увидел, что по дорожке от входа к ней решительно идет Трифонов. Взъерошенный и распаленный, будто бегал. Куртка нараспашку, бандана в руке.

Подошел, встал перед ней:

– Еле тебя нашел. Может, хватит уже?

Но Зоя даже головы не подняла.

– Может, хватит? Почему ты не хочешь со мной разговаривать? – он еле сдерживался, чтобы не схватить ее за плечо, несколько раз руку протянул, но потом отдернул. – Пожалуйста, прекрати! Своим игнором ты меня просто убиваешь.

Он раздраженно помял бандану, словно хотел выместить на ней свой гнев.

– Что? Что я такого сделал, чтобы ты вот так взяла и всю неделю со мной не общалась? То, что ты видела? Все не так. Ты же меня знаешь. Это очень плохое и неправильное наказание, я этого не заслужил.

– Я тоже не заслужила.

– Так я и предлагаю мириться, – он обрадованно подбежал и поднял ее за плечи. – Я и хочу как раньше, чтобы все-все было как раньше, ничего же не изменилось.

Зоя закрыла глаза, чтобы не отвечать на его вопросительный взгляд.

– Все изменилось.

– Да что изменилось-то? – он легонько встряхнул ее.

– Ты давно на себя в зеркало смотрел?

– В смысле?

– Мы выросли, и как раньше уже ничего не будет.

Зоя высвободилась и снова села.

– Ну что, что мне сделать? Хочешь, на колени встану?

– Просить прощения будешь?

– Мне не за что извиняться. Нет, правда, за что просить прощения?

– Ладно, забудь. Просто ничего не будет так же. Я устала.

– Я тебя вообще не понимаю, – Тифон снова начал говорить очень громко, почти кричать. – Ничего не понимаю. Я стараюсь, стараюсь, чтобы тебе было нормально, но все равно постоянно что-то не так. Тебе же нравился Горелов?

– Нравился.

– Теперь больше не нравится?

– Нравится.

– В чем тогда проблема?

– Как ты можешь? Специально мучаешь, заставляешь зависеть от тебя. Сам никуда не уходишь и мне не даешь. Не отпускаешь, держишь за руку, говоришь, что никогда не бросишь, а сам, зная, что я люблю тебя, отдаешь Горелову, будто какую-то вещь.

– Опять ты начинаешь? Мы уже об этом говорили.

На его скулах вспыхнул привычный румянец волнения.

Она решительно встала и шагнула навстречу:

– Да плевать я хотела на твои загоны.

– Вот блин, – Тифон шарахнулся, но Зоя успела ухватить его за отвороты куртки. – Вот блин.

Он попытался закрыться руками, но она все равно поцеловала его. Требовательно и вместе с тем горько, а он, несмотря на первоначальное сопротивление, отозвался мгновенно, порывисто и жадно, так, как дорывается до воды страдающий от жажды человек. Одна рука утонула в ее волосах, пальцы другой впились в спину. Затем, не отпуская, прохрипел: «Зачем ты это делаешь?», но ответить не дал, а снова стал целовать, на этот раз уже сам, и обнял обеими руками так, будто кто-то ее забирал, а он пытался удержать.

Очень детский, полный отчаяния жест. У нас в детском саду один мальчик каждое утро так цеплялся за маму, не давая ей уйти. Почему-то мне это очень запомнилось.

Но потом произошло странное.

Трифонов резко отстранился, а кулаки сжались, будто перед дракой.

– То, что ты сейчас сделала, – очень подло. Ты прекрасно знаешь, что я не могу позволить, чтобы эта фигня все испортила. Неужели не видишь, как я стараюсь? А из-за какой-то глупой прихоти ты просто берешь и все портишь. Ломаешь меня. Опускаешь в собственных же глазах. Потому что я тоже не железный. У меня всю жизнь перед глазами твоя рыжая грива, черт бы ее побрал. И я сделаю для тебя все что угодно, но, умоляю, не нужно играть в эти игры.

Его трясло:

– Я не хочу, чтобы тебе было больно