То, что делает меня - Ида Мартин

– Ты делаешь мне больно, чтобы не сделать больно? – Зоя зло рассмеялась. – Зачем столько лишних слов? Просто скажи, что я не в твоем вкусе.

– Я когда-нибудь врал тебе? – он схватил ее за локти и встряхнул. – Я не могу сказать такого, потому что это не так.

И тут Зоя все-таки расплакалась:

– До каких пор ты будешь ее слушаться? Это жестоко. Я же не такая, как ты. Я не могу больше держать все в себе. Лучше бы ты наврал что-нибудь, лучше бы обманул, послал, в конце концов. Так, чтобы больше невозможно было помириться.

Тифон отпустил ее и зажмурился:

– Ты просто не понимаешь, как я тебя люблю. Просто не понимаешь как!

– Не понимаю.

Он быстро рванул по дорожке к выходу. Это было настоящее позорное и бессильное бегство. Но потом, дойдя до сделанной в виде ракеты горки, вдруг резко остановился и, постояв пару секунд, вернулся. Сел перед Зоей на корточки, взял за обе руки и проговорил тихим, успокаивающим голосом:

– Зой, пожалуйста, давай так, будто этого ничего не было?

– Ты совсем дебил? Ты достал меня уже, придурок, – она захлебнулась в слезах. – Я больше не могу изображать дружбу, и, если ты не отвалишь наконец, клянусь, что сделаю так, что ты меня будешь ненавидеть. Есть такие вещи, как опухоль, которые нужно просто вырезать. Ты, Трифонов, та самая опухоль.

Последние слова она уже почти прошептала.

Тифон хотел ее обнять, но Зоя со всей силы отпихнула его ногой.

– Идиотка. Какая ты идиотка. Как ты могла все так испортить? – надев бандану, Трифонов натянул ее до самых глаз и ушел, а я еще сидел какое-то время, глядя, как Зоя рыдает, обхватив колени, но так и не нашел в себе сил подойти. У меня не было слов утешения ни для нее, ни для себя.

Где-то в глубине души я и сам прекрасно понимал, что происходит. Только полный дурак мог не догадаться. Видел, знал, но признавать не хотел. Отодвигал в самый дальний и темный угол своих мыслей. Подыгрывал в эту заведомо читерскую игру, в которой, как полный чудак, надеялся отхватить главный приз. А с какой, собственно, стати? Кто я такой и что о себе возомнил?

Ладно, пусть я и подозревал, но что все так серьезно, даже представить не мог.

Между ними это было давно. Они знали друг о друге, но зачем-то изображали дружбу. Зачем-то втянули меня в эти странные отношения.

Ужасно хотелось заплакать, но не получалось. Что-то тщетно металось внутри, но никак не могло найти выход.

Я попытался сказать себе, что Зоя стерва, а Трифонов подлец, что в жизни такое случается, и мир полон предателей, но ничего не вышло. Потому что я вдруг понял, как сам лажанулся. Получил реальный шанс, но так и не смог правильно им воспользоваться. Вспомнил день рождения Вована, разговор с Гариком и очнулся, только когда уже поднимался по темной долгой лестнице Башни смерти. Почувствовал, что жутко замерз и специально снял куртку. Хотелось сделать себе еще хуже. Что-нибудь очень неприятное и болезненное, что-то, что вернуло бы меня к ощущению реальности и перестало раздирать изнутри.

А когда дошел до двадцать четвертого этажа и близняшки принялись расспрашивать, что случилось, сам не знаю, что произошло. Накрыло такое отчаяние и злость, что хоть вешайся. Я попросил покурить, как в тот раз, но Смурфа не было и травы тоже, зато нашлась какая-то «волшебная» таблетка. Я заглотил ее, не думая, запил остывшим кофе, забрал у Ани сигарету. Это была вторая сигарета в моей жизни, еще более отвратительная, чем первая, но мне очень хотелось сделать себе настолько плохо, насколько это вообще возможно. Затянулся пару раз и чуть не умер от асфиксии, докурить не смог, но зато с мазохистским смаком затушил сигарету о запястье. Больно было очень, но в этом рвущем, жгучем ощущении я смог физически прочувствовать всю безмерность скопившегося во мне отчаяния, будто прижигал не руку, а нечто кровоточащее глубоко внутри себя.

Яна отобрала сигарету, и, после того как боль немного улеглась, прежняя злость на самого себя вспыхнула во мне с новой силой.

Я вскочил, пнул ногой импровизированный стол так, что все Янины уродливые рисунки разлетелись по комнате, уронил напольный светильник. Стало темно. Близняшки принялись громко кричать на меня, а я на них. Кто-то включил восковую лампу, и стены, и пол, и потолок поплыли красочными, цветными пятнами. Все резко замедлилось. А потом одна из сестер вдруг ударила меня по лицу, а другая толкнула в кресло. Я упал. Хотел встать, но не мог, сколько ни старался, все никак не мог подняться, и от этого унизительного бессильного положения взял и со всего маху вмазал кулаком прямо по краю консервной банки-пепельницы, немедленно почувствовав, как что-то влажное и теплое наполняет кулак. Взглянул на руку и увидел, что ребро правой руки с тыльной стороны ладони зияет глубокой рваной раной, в переливающемся свете лампы кажущейся то темно-фиолетовой, то бурой, то оранжевой. Кровь залила весь рукав, штаны, пол.

Сестры потащили меня в ванную и стали промывать рану ледяной водой, затем засыпали пеплом, прямо из пепельницы, потому что никаких других антисептиков не было, замотали какими-то тряпками. Поверх руки надели пакет и отвели на кровать. Точно в бушующие воды опустили. И меня стремительно понесло на крутых волнах в неведомые пространства бескрайнего океана. Океана космического мироздания, океана всех параллельных реальностей и вселенной всех вселенных, далеко-далеко за пределы моей маленькой и никчемной суммы рерум.

Кто-то лег рядом, и я почувствовал дыхание на своем лице. Кто-то сел, облокотившись спиной о кровать. Глаза открывать не хотелось.

– Боль – это хорошо. Наслаждайся. Когда у человека что-то болит, когда он мучается и страдает, он очищается.

– Что, кинули? Рыжая та?

Их голоса сливались.

– Не ваше дело.

– Она из тех, кому нужны жертвы.

– Какие еще жертвы?

– Слезы, боль, страдания, разорванные сердца, натянутые нервы, самосожжение, одержимость, фантазии до сноса крыши. Да что угодно. Такие всегда что-то забирают взамен.

– Откуда вам знать?

– В ней слишком много жизни и надежды. Она выглядит такой легкой и естественной. Обыкновенная, но вместе с тем совершенно особенная. В ней есть близость и понимание. Она не просто слушает, она – слышит. Не просто смотрит, она – видит. Не отгораживается и не пытается быть искусственной. И ты чувствуешь что-то свое, родное. Да?

– Допустим.

– От этого тебе начинает казаться, что она твоя. Что она часть тебя, и иначе быть не может.

И тут я понял. Вот