То, что делает меня - Ида Мартин

В принципе в школу я мог не ходить несколько дней, но сказал папе, что должен исправлять алгебру. Хотя на самом деле просто не мог оставаться один на один со своими мыслями.

Теперь к переживаниям по поводу Зои и ссоры с Трифоновым добавилась запара насчет близняшек.

Я был настолько потрясен тем, что узнал о них, что не хотел отвечать ни на сообщения, ни на звонки. В этот раз без всяких внутренних метаний или сожалений. Просто как отрезало. Я их больше не жалел. Меня не мучала совесть, и они не казались мне притягательными своей загадочностью.

Они были сумасшедшими и кого-то убили. Теперь я не исключал, что и смерть Антона могла быть на их совести. Психам даже мотив не требовался, чтобы совершить такое. В проникновение их на ТЭЦ верилось, конечно, с трудом. Но факт оставался фактом.

Я решил, что больше никогда не пойду в Башню смерти.

Хорошо бы было предупредить насчет сестер Леху с Тифоном, но извиняться я не собирался. Если бы я не злился на Трифонова из-за Зои, все было бы по-другому, но как только вспоминал их поцелуй в детском саду, рука снова начинала пульсировать, и я никак не мог переступить через себя.

Свое обещание Трифонову Зоя все же решила сдержать. Ее внезапно вспыхнувший интерес к Ярову буквально за несколько дней разросся до очень тесного, недвусмысленного общения.

В том, что это была игра и обоюдная договоренность, я ничуть не сомневался. Яров еще раньше предлагал ей отомстить подобным образом Тифону и Нине, и теперь, похоже, Зоя решила воспользоваться этим предложением.

Тифон бесился: ходил набыченный, молчаливый, с непроходящим румянцем и крепко сжатыми кулаками, на костяшках которых были отчетливо видны свежие ссадины. С Лехой он почти не болтал, не смеялся и за три дня успел нахватать кучу двоек, потому что, когда его вызывали, вставал, но ничего не отвечал. Даже на физре отказался складывать маты после урока.

В этом я его понимал. Мне самому было неприятно смотреть, как Зоя в короткой юбке и на Нинкиных каблуках ходит с Яриком за ручку и обнимается прямо в школьном коридоре.

Обидно и больно еще и оттого, что, вероятно, ей было очень плохо, раз пошла на шаг, который сама прежде называла низким.

Однако самая жесть вышла, когда в школу пришли полицейские и меня, Криворотова и Трифонова вызвали к директору.

Директриса – Мария Александровна, короткостриженая пятидесятилетняя женщина с темными мешками под глазами, – держалась строго и сдержанно, завуч же, напротив, слишком суетилась и заискивала перед полицейскими.

Их было двое. Участковый Сергей Быков и молодая брюнетка со стервозным лицом – инспектор по делам несовершеннолетних.

Нас усадили на красные бархатные стулья, а взрослые разместились за длинным директорским столом.

Стервозная брюнетка сказала:

– Я знаю только Трифонова и Криворотова.

– Это Горелов, – ответила завуч. – Удивляюсь, всего три месяца у нас, а уже успел вляпаться по самые уши.

Участковый по-хозяйски разложил локти на столе.

– Мы выяснили, что в сентябре вы незаконно проникли на охраняемую территорию ТЭЦ, где позднее был найден труп гражданина Республики Крым – Трошина. Очень надеюсь, что, правильно оценив ситуацию, взвесив все за и против, вы сможете предоставить нам по этому делу максимально полную информацию. Я не прошу это делать сейчас, но в ближайшие дни каждый из вас должен прийти либо ко мне, либо к Екатерине Альбертовне, – он кивнул на свою спутницу, – и принести подробное описание того, что произошло в тот день. Как и зачем вы попали на ТЭЦ, о чем говорили с Трошиным и что случилось потом.

– Как мы могли с ним разговаривать, если он был уже мертв? – возмутился Леха.

– Это твоя зажигалка?

Быков достал Zippo с драконом и показал Трифонову.

– Моя.

– Хорошо, – участковый многозначительно покосился на брюнетку. – Теперь осталось вспомнить, что случилось.

– Ничего не случилось, – ответил Трифонов. – Он уже валялся там не меньше недели. Вонь стояла страшная.

– Вот про это и напишите, – сказала Екатерина Альбертовна. – А потом приходите, и мы с вами поговорим, повспоминаем подробности.

Она быстро набросала что-то на листке блокнота.

– Это мое расписание и телефон.

Участковый поднялся и, обращаясь к завучу и директрисе, сказал:

– Очень надеемся на вашу поддержку в этом деле.

После чего они ушли, а мы остались. Минут десять слушали, какие мы уроды и как подставляем школу. Мы не оправдывались, просто сидели и молча слушали. Я ожидал, что директриса пообещает позвонить родителям и отпустит нас. Но закончилось все иначе.

– А ты, Трифонов, можешь больше не приходить, – вдруг как бы между делом объявила она. – У нас был с тобой уговор, и ты его нарушил.

Ответить Тифону было нечего. Он лишь смотрел на нее, не мигая, привычная маска небрежной невозмутимости слетела, агрессии тоже не было – только глубокое немое потрясение.

Зато Леха аж подскочил на стуле.

– Мария Александровна, это нечестно! Тифон… Андрей очень исправился. У него оценки хорошие и поведение тоже. Он знаете, как старается?

– Ничего страшного. Придет сдавать ЕГЭ со всеми, а пока школа будет застрахована от его выходок.

– Но мы вместе там были, – сказал я. – Значит, нас всех выгонять нужно.

– Ты, Горелов, вообще у нас тут никто, – заявила завуч. – И если хочешь, можешь самостоятельно забрать документы. В случае же с Трифоновым – это вопрос принципа. Нашей с ним договоренности. Как ты считаешь, Андрей, это справедливо?

Директриса вопросительно уставилась на Тифона.

Тот кивнул, медленно поднялся и, сказав «до свидания», ушел. Больше в школе до самого концерта мы его не видели.

Глава 27

Традиционный школьный концерт проходил в конце ноября и знаменовал закрытие осеннего сезона. Участвовать в нем мог каждый, и допускалась полная свобода творчества. Выступаешь, с чем хочешь. Хоть с песней, хоть с танцем, хоть стихи, хоть рэп читай. Главное, заявку вовремя оставить и на репетиции ходить.

Дятел твердил, что это очень веселый и «занимательный» концерт. Но меня, кроме «Останусь», в нем ничего не интересовало. Пошел туда из-за Зои и немного за компанию с Дятлом. Скрывать больше было нечего, стыдиться тоже. Дятел единственный, с кем я в последние дни вообще общался.

Теперь я понимал, почему Яров, поссорившись со всеми, так и не завел себе новых друзей. То была особая, наивысшая форма протеста – остаться одному. Быть самому по себе. Независимым и гордым. Вот только я, в отличие от Ярова, уже ни на что не обижался. Наша