То, что делает меня - Ида Мартин

с Трифоновым ссора казалась сущим пустяком. Я был тогда не в себе и зол на него из-за Зои. Он же просто упрекнул меня, на что тоже имел полное право. Ничего критичного и, если бы не закрутившиеся вокруг Зои события и не решение директора отстранить Трифонова от занятий, мы бы наверняка уже помирились. Но в школу он не ходил, а Криворотов был всецело поглощен своими запутанными отношениями с девушками.

Зоя же продолжала общаться с Яриком. Однако сам Яров меня не волновал. Я научился видеть скрытое. Поэтому чем откровеннее она выражала ему свою симпатию, тем сильнее я ревновал к Трифонову. Много раз думал, что должен поговорить с ней, но очень боялся, что стану унижаться и выпрашивать что-то, тогда как прекрасно знал, что просто «нравлюсь».

В «Подслушке» только и обсуждали, что ее да Ярова. Даже больше, чем любовные похождения Криворотова и развернувшийся срач между Шурочкиной и Данилиной.

Писали в основном всякие гадости, и я мало чему верил. Но буквально накануне появился новый слух. О том, что Яров якобы дал Зое деньги. Много денег, и теперь она, как говорили, «за всю жизнь не расплатится». Я бы счел это очередной беспочвенной сплетней, но Яров знал про долг, про дядю Гену, про квартиру и при желании мог достать для Зои деньги. Те самые деньги, которые хотел принести ей я, чтобы заслужить ее любовь. И это известие ранило сильнее всего.

В то, что Зоя могла принять его «помощь», я охотно верил, ведь это касалось благополучия всей ее семьи. А дальше оставалось только гадать, что Яров попросил взамен. Он мог пойти на что угодно, лишь бы морально уничтожить Трифонова и отомстить Нине.

Мы с Дятлом устроились с краю, возле стенки, на длинной деревянной лавке из физкультурного зала. На первые ряды набились мелкие, за ними седьмые-восьмые классы. Наши заняли два ряда сзади, а Зоя с Яровым сели возле Нинкиного класса.

Концерт начался, но я за ним почти не следил, все ждал, когда наступит Зоина очередь, хотя она, похоже, никуда не собиралась. Сидела и с милым личиком любезничала с Яровым.

– Когда уже Миронова-то? – нетерпеливо подумал я вслух.

– Как? Ты не знаешь? – удивленно откликнулся Дятел. – У нее голос сел, разговаривать не может. Обидно, да? Так хотела выступить.

Эта новость сразила меня как гром среди ясного неба. Мы с Зоей не разговаривали.

Я ничего не знал об этом, и, как оказалось, не только я.

Примерно через полчаса после начала концерта в зал ввалился Трифонов. Видок у него был совершенно нешкольный: в драных джинсах, длинной черной футболке с глубоким вырезом и большой белой надписью «Not good enough» под кожаной курткой, без банданы. Дракон нарочно был выставлен на всеобщее обозрение.

Когда он вошел, кто-то с последнего ряда его заметил, и постепенно эта новость, прокатившись вперед по залу, заставила обернуться всех. Сначала он собирался встать в самом конце, но какая-то женщина с камерой погнала его на свободное место с краю, чтобы не мешал снимать.

Увидев друга, Леха тут же пробрался со своего ряда, сел рядом на корточки, и парни стали что-то живо обсуждать. А когда Наталья Сергеевна, заметив это, показала им кулак, Леха бегом выскочил из зала. Все то время, пока они шептались с Лехой, Трифонов не переставал пристально следить за Зоей и Яриком.

Минут через десять Криворотов вернулся со спортивной сумкой в руках. Пробрался по стеночке к сцене и скрылся за кулисами. Вскоре после того, как скучная десятиклассница хорошо поставленным, но совершенно невыразительным голосом допела «My heart will go on», ведущий, как-то подозрительно похрюкивая, объявил:

– Миронова Зоя, одиннадцатый «А» с песней «Останусь».

И в ту же минуту на сцене появилось нечто в длиннющем алом платье и нелепом черном парике с тугими кудрями. По залу прокатился ропот недоумения, а за ним легкий смешок. Я во все глаза уставился на это чудо природы и никак не мог сообразить, что происходит. Зоя тоже, у нее в прямом смысле челюсть отвисла, потому что она так и застыла с вытаращенными глазами и открытым ртом.

«Чудо» с самым серьезным, даже трагическим выражением лица вразвалочку вышло на середину сцены. Но синие глаза так светились, что их невозможно было не узнать.

В области груди платье на Лехе грозилось вот-вот разойтись по швам, а снизу волочилось бесформенной тряпкой.

Меня начало тихо потряхивать от смеха.

– В конце тоннеля яркий свет слепой звезды, – затянул он высоким женским голосом, поднося руку к бровям и пристально вглядываясь вдаль, словно высматривая в зале эту самую звезду.

– Подошвы на сухой листве оставят следы…

Он был очень хорош в этом своем новом образе.

– Еще под кожей бьется пульс, и надо жить…

Дятел не прекращал ерзать.

– Это же Леша? Наш Леша, да?

Тут я не выдержал и уже начал смеяться в голос.

Останусь пеплом на губах,

Останусь пламенем в глазах,

В твоих руках дыханьем ветра… –

с чувством продолжал Леха, обращаясь к первым рядам.

– Парик поправь! А то потеряешь! – вдруг очень громко выкрикнул кто-то из семиклашек.

Зал грохнул от смеха.

– Это у тебя парик! А у меня все естественное! – уязвленно парировал прямо в микрофон Леха, но съехавшие набок кудри поправил.

– В конце тоннеля яркий свет, и я иду… – намотав на свободную руку подол, он спустился со сцены и пошел по проходу как бы в «конец тоннеля».

Народ рыдал. Все ряды тряслись от хохота так, что пол мог не выдержать и провалиться.

С растерянным непониманием Леха вглядывался в лица зрителей, мимо которых проходил, типа: над чем тут ржать? Грустная же песня.

Но дойдя до Трифонова, счастливо расцвел и, оставив тщетные попытки держаться серьезно, точно девушка, с показной нежностью, опустился ему на колени.

– Не плачь, я боли не боюсь – ее там нет…

Тифон рассмеялся, но тут же бесцеремонно выпихнул новоиспеченную диву обратно в проход и смачно шлепнул вдогонку по заду. Криворотов радостно подскочил и, обнадеженный, допел:

– А может, я с тобой останусь…

Дятел мелко вибрировал вместе с лавкой, будто у него снова приступ случился, Зоя рыдала, уткнувшись в Ярова, мелкие дети корчились, учителя вытирали слезы, старшие классы сползали с кресел. На лицах Лехиных восьмиклассниц, девятиклассниц и десятиклассниц застыло выражение неописуемого восхищения. Хохот зала уже полностью заглушал саму песню. Но Криворотов, не сдаваясь, доорал:

– Я для тебя останусь светом.

Однако эти слова были уже неразличимы за общим бешеным ржанием.

Зал