То, что делает меня - Ида Мартин

Я вспомнил про руку и машинально спрятал за спину.

Тут бабушка заметила кровь на куртке, и ее гневное выражение сменилось на взволнованное:

– Что случилось, Никита? На тебя напали?

Папа тоже переменился, за ним и Аллочка. До них не сразу, но дошло, что я мог попасть в неприятности.

– В яму упал, – развернувшись к ним спиной, я снял куртку так, чтобы не светить руку.

– В яму? – ахнула бабушка. – Такую глубокую? Где же ты ее нашел?

– За лесом.

– Это где стройка? – продолжала пытать бабушка.

Я кивнул.

– Как же ты туда попал? – удивился папа.

– Хотел сфотографировать краны. Там очень красивые краны.

– Да они ради этих своих фотографий без головы остаться готовы!

Спасибо бабушке и ее затянувшимся причитаниям – меня наконец оставили в покое. Аллочка с подозрением, а папа с облегчением, сказав: «Завтра поговорим».

А когда я лег в кровать, ко мне подсел Дятел и виновато зашептал:

– Прости, пожалуйста, но мне пришлось позвонить Трифонову. Пришлось сказать. Ведь ты пропал. Просто все сначала думали, что что-то плохое случилось, и очень-очень переживали. Хотели в полицию обратиться. Но папа прежде велел друзей обзвонить. Вот мне и пришлось. А когда Андрей сказал, что ты жив и здоров и что они с Криворотовым привезут тебя, тут уж все разозлились. А ты правда в яму упал?

Глава 26

Сразу заснуть я не смог. По телу бродили остатки химии и адреналина, в голове творилась полнейшая неразбериха, рука ныла. Пакет я тайком снял, но тряпку содрать не получилось, она прочно приклеилась запекшейся кровью. Под ней все пульсировало и горело.

Зоя, Зоя. Как же это получилось? Ведь у меня все так по-настоящему было. Я так открылся, так поверил, так был ослеплен и почти отдал ей всего себя. Без задних мыслей, без утайки, привязавшись за эти несколько дней как к самому близкому человеку. Я готов был сделать для нее что угодно: хоть миллион, хоть звезды.

Я бы мог что угодно, а теперь снова был никем и ничем. А ведь и правда, за что ей любить меня? Вспомнил про деньги. Отчаянный ход, но хоть что-то. Просто принесу ей их, отдам и скажу, что мне за это ничего не нужно. И любви тоже. Улажу ее проблемы, создам, как говорили близняшки, иллюзию счастья и растворюсь. Сделаю то, чего Трифонов не смог.

Пришлось все же встать и поискать на кухне что-то обезболивающее, но нашлась только баночка с но-шпой. Выпил сразу три таблетки. Все спали.

Я попробовал отмочить тряпку, но не тут-то было: пестрая ткань приклеилась напрочь, и малейшее прикосновение вызывало адскую боль.

Тогда я замотал тряпку обратно, промокнул полотенцем, и тут же, сидя на бортике в ванной, выдумал для себя такое условие: до тех пор пока не докажу, что чего-то стою, боль в руке не должна проходить, она будет моим проклятием и испытанием одновременно.

А на следующий день в школе с самого утра все пошло очень странно. Зоя подошла к Щепкину, сидящему с Яровым, и попросила поменяться с ней местами. Щепкин был покладистым и добродушным парнем, поэтому вредничать не стал. Яров же ничуть не удивился, и они общались все семь уроков так, будто очень соскучились друг по другу. Несколько раз я оборачивался на Трифонова, но тот сидел с каменным, непробиваемым лицом, словно это его ничуть не колышет. Хотя я прекрасно знал, что колышет. Еще как. И это меня безмерно радовало, потому что я был дико зол и рассержен на него. А бесконечно пульсирующая и ноющая боль в руке только усиливала эту злость. Так что я упивался ею как чем-то спасительным и долгожданным.

Мне уже давно нужно было стать злым. Ведь вместе со злостью я почувствовал и мощную внутреннюю силу. Вот что, как оказалось, ее дает. Злость. Чем ты злее, тем сильнее становишься. То было совершенно незнакомое прежде чувство.

На третьем уроке я получил от Яны сообщение, что деньги нужно забрать сегодня в восемнадцать тридцать в Маке на Тверской. Они будут находиться в обычном бумажном маковском пакете, но обвязанном красной лентой. И тот, кто их принесет, просто поставит пакет на стол и будет ждать. От меня потребуется лишь взять его и уйти.

Первоначально я хотел провернуть все в одиночку. Но чем дольше думал, тем больше возникало опасений. Быть может, я и не нюхал пороху, но кино пересмотрел предостаточно.

Я понятия не имел, какими фотографиями близняшки шантажировали отчима, но не было никаких гарантий в том, что он не обратился в полицию. Меня могли арестовать прямо на месте или тупо выследить, куда потом поеду. И я не понимал, как сделать так, чтобы не попасться. Два урока думал, потом сообразил, что мне нужен напарник.

Один подходит, быстро забирает пакет, затем поднимается по лестнице наверх, проходит через весь второй этаж и выходит через «Мак-кафе». А когда будет идти через второй, то, сняв на ходу ленту, оставит пакет сидящему за столиком напарнику, а у него взамен возьмет другой точно такой же пакет, только с бургерами. Таким образом, на улицу он выйдет уже без денег. Свернет на Тверскую, пройдет до станции метро «Маяковская», потом остановится, демонстративно съест гамбургер из пакета и спокойненько поедет на метро. И если вдруг кому-то и взбредет в голову следить за ним, то станет ясно, что денег у него уже нет. Вероятность того, что тот, кто будет следить, сразу кинется на второй этаж, ничтожно мала; ведь, если вдруг что-то, близняшки все равно не успокоятся, пока не получат этот свой миллион. Все это было немного сумбурным, но от боли ничего другого не придумывалось.

Только напарника у меня не было. Сначала я хотел позвать Ярова, но потом понял, что он будет меня отговаривать, и решил все же справиться в одиночку.

С рукой становилось все хуже и хуже. И, естественно, меня вызвали на трех уроках из шести. У учителей есть особый нюх на тех, кто болен, или кому плохо.

На перемене подскочил Дятел, стал суетиться – что случилось и прочее, но я послал его. Даже Зоя подошла и сказала, что я очень плохо выгляжу и вид у меня болезненный. Но я ответил, что у меня все отлично и что в ее жалости я не нуждаюсь. А на географии пробил такой озноб, что Попова попросила перестать прикалываться, потому что вся парта вибрировала и писать было невозможно. Но