Румия - Мария Омар

в магазин, то они вместе бредут по буранной степи, а за ними крадутся волки, то плач сына слышится в разрушенном здании, она бежит по лестнице, но та вдруг обрывается. Просыпаясь, Румия поворачивалась к детской кроватке и в свете торшера, который не отключала всю ночь, смотрела, как он спит.

– Я такая тревожная стала, – призналась Румия Айке. – Все время за Султана боюсь. Мне кажется, я от этого так устаю.

– Слушай, есть одна бабка. Она мне ячмень заговорила. Помнишь, у меня они постоянно выскакивали.

– Ну.

– Вот, как сходила к ней, больше ни разу не было.

– Это ж другое.

– Да к ней с чем только не ходят! И замуж выйти, и порчу снять.

– Не нравится мне все это.

– А вдруг поможет.

– Лучше попью валерьянки.

– Ну, сходи хотя бы к врачу.

– Ладно. Запишусь на следующий понедельник, посидишь с Султаном? Только надо будет его отвлечь, чтобы я вышла.

– Диас Румия, 1980 года рождения, двадцать пять лет, – врач сделала запись в карточке, сняла очки и протерла их подолом мятого халата. Без линз ее глаза, большие и выпуклые, как две лупы, казались потерянными.

– Что у вас? – она прищурилась, надела очки и снова приняла строгий вид.

– Задыхаюсь ночами. Сердце сильно стучит, одышка. Не могу шевелиться. Иногда кажется, что я умираю.

Врач скривила губы. После осмотра и кардиограммы долго писала.

– Сердце в норме. Магний попейте. Вот к невропатологу направление. Ох, что ж вы, молодые, такие слабые, чуть что – умираю. Нет такого диагноза – «умираю».

Невролог, пожилой, бодренький и с бородкой, выписал успокоительное, безвредное, по его словам, для кормящих.

– Если бы у вас были только панические атаки, когда вы в состоянии шевелиться, то с ними можно научиться справляться: сделать «лодочку», вот так, – он сложил ладони вокруг носа. – Попить воду, потрогать разные поверхности, назвать их, что-то посчитать. Но у вас к тому же сонный паралич – катаплексия пробуждения, по-научному. С такими симптомами обычно студенты во время сессий приходят. Надеются на освобождение. Но, увы, это даже не болезнь. Сколько приступов было?

– Ой, не один и не два. Самое неприятное началось во время беременности. Но в последний месяц это происходит почти каждую ночь.

– Прекрасно. Призраки чудятся?

Румия замешкалась.

– Ага, вижу по глазам, посещают. Стопроцентного рецепта от этого нет. Гулять на свежем воздухе, меньше смотреть новости, принимать теплую ванну перед сном. И не нервничать! Это снизит общую тревожность. Еще бы к психологу пойти, выяснить причины, но не у нас в поликлинике, – он понизил голос. – Лучше к частному. Правда, денег сдерет.

– Ну, не знаю. Надо подумать, сегодня точно не успею, – Румия ощутила, что грудь наполняется молоком и оно вот-вот потечет. – Может, после вашего лекарства все пройдет?

– Тогда могу дать такой совет: наблюдайте, что провоцирует приступы. Скорее всего, вы сдерживаете днем какие-то эмоции, особенно гнев и страх, а ночью позволяете им выйти, иначе вас разорвет. Природа мудра. Хотя бы проговаривайте: я злюсь, я чувствую страх. Поверьте, вам станет легче.

Румия кивнула, взяла распухшую от записей и бланков карточку и вышла.

Поднимаясь по лестнице, она прислушалась. Где-то лаяла собака, соседи на втором этаже снова ругались. Румия прибавила шаг. Тихо открыла ключом дверь и почувствовала запах бауырсаков.

– Ну, как он? Не плакал? – шепотом спросила она Айку, выкладывавшую на сковородку квадратики теста.

– Покричал немного, но я его покачала, спит, – Айка кивнула в сторону спальни. – Такой хорошенький! А я стирку тебе развесила, – она показала на батареи, где сушились ползунки.

– Спасибо! Как ты все успела?

– Да чего тут успевать! Что сказал врач?

– Сонный паралич.

– Что?

– От нервов, говорит. Я и сама знаю. Но мне надо было услышать, что я не сумасшедшая.

– Я бы тебе то же сказала.

– Нет, правда, я иногда боюсь, вдруг у меня что-то не то с головой. Такие ужасы мерещатся.

– Сходи к бабке.

– Лучше попью лекарства и буду, как врач посоветовал, проговаривать чувства.

Айка хмыкнула и поставила на плиту чайник.

Глава 12

Пожар

1995, поселок П. под Актобе

В окно барабанили не переставая. Румия вскочила и увидела в черноте за стеклом отблески огня.

– Кто там? – крикнула мама из своей комнаты.

– Пожар! – закричала Румия.

Накинув куртки на ночные сорочки, они выбежали на улицу. От дыма защипало в глазах, Румия стала чихать и кашлять.

Горел ларек. Огонь полыхал со стороны входа.

– Воду несите! – крикнул дядя Берик.

Сам притащил лопату и стал кидать песок. Прибегали люди с ведрами, выливали воду на пламя. Другие просто смотрели. Мама тихонько выла:

– Ой-ой-ой, что же такое!

– У вас есть шланг? – спросил дядя Берик.

Она словно его не слышала.

– Нет, – сказала Румия. – Ведра есть!

– Зайдите к ним, помогайте! – кричал дядя Берик зевакам.

Несколько человек забежали в дом, Румия дала им ведра, открыла в полный напор кухонный кран.

– Еще в бане есть вода! – вспомнила она.

В спальне заплакали дети.

– Я за ними присмотрю, – сказала тетя Даша. – Веди их, – она указала на мужчин.

Румия рванула в баню, пара человек с ведрами – следом. Зачерпнули из бака воду. Когда прибежали к ларьку, он трещал и шипел. Что-то внутри бабахнуло. Женщины закричали.

Наконец огонь стал затухать. Румия почувствовала, что у нее замерзли ноги – она выбежала из дома в одних шлепанцах. Мама порывалась войти в ларек, чтобы вынести, что сохранилось, но дядя Берик сказал, что сам все сделает:

– Иди, Айсулу, простынешь.

Румия зашла с ней в дом, надела шерстяные носки, свитер и снова побежала помогать на улицу. Дядя Берик, светя фонариком, вытаскивал из полусгоревшего ларька закопченные бутылки, обугленные коробки с печеньем, а мужчины носили их на веранду. Румия взяла маленькую коробку «Love is…», но все жвачки внутри расплавились. Дом наполнился запахом гари. Уцелело меньше половины товара, остальное превратилось в головешки.

Когда все перетаскали, дядя Берик устало сказал:

– Ну, мы пошли, дальше отец сам разберется.

Румия в эту ночь не спала, ее била мелкая дрожь то ли оттого, что замерзла на улице, то ли от страха: ей все чудилось, что пожар не затушили до конца и загорится дом. Она нюхала свои волосы, пропахшие дымом. Казалось, эта гарь никогда не исчезнет.

Папа пришел под утро, когда мама уже спала. У него была разбита губа, костяшки сочились кровью. Он ходил по веранде молча и хмуро, рассматривал остатки товара. Долго курил на улице. Румия вышла к нему и посмотрела на ларек. Он стал абсолютно черным, небесно-голубой цвет и белые