Румия - Мария Омар

– Нет.

Румия попыталась пройти, но та удержала ее.

– Доча, я видела в окно. Что такой взрослый парень мог в тебе найти?

Глаза налились слезами. Сглотнув комок, Румия прошептала:

– А что, во мне нечего найти?

Резким движением она убрала мамину руку и пошла в свою комнату.

Через неделю снова было воскресенье, и абика затеяла чебуреки. Они быстро вырезали пиалой круги, положили фарш, свернули полумесяцами и защипнули края.

Дверь отворилась, вошел дядя Берик.

– Мамку позови, – он кашлянул. – Айсулу, там эти опять приехали, – сказал он маме, когда та вышла, кутаясь в мохеровый шарф.

– Лысый? – спросила она, сжимая и разжимая пальцы.

– Ну. Я за Ермеком схожу, ты их пока отвлеки.

Мама накинула куртку и вышла. Румия выскользнула за ней.

Сигай и бритоголовый выносили из ларька коробку пива.

– Сергали́, – взволнованно сказала мама, и Румия не сразу поняла, что это настоящее имя Сигая. – Вы же с Ермеком договорились, он в конце месяца вам все отдаст.

– Это проценты, – не глядя на нее, ответил Сигай. – Вы, Айсулу Амантаевна, в мужские дела не лезьте. Мы сами обо всем поговорим.

– Какие мужские дела? – мамин голос сорвался. – Я такая же хозяйка, как Ермек! Прекратите вести себя как бандиты!

Бритоголовый загоготал и поставил ящик в багажник.

– Я милицию позову! – крикнула мама.

– А вот это вы зря, – зло сказал Сигай и приказал бритоголовому: – Поехали!

Дома маму начало трясти. Пальцы ее не слушались, она никак не могла налить в стакан воды. Румия достала капли из шкафчика:

– Сколько?

– Десять капель. Нет, давай двадцать.

Прибежал дядя Берик.

– Айсулу, Ермек пошел с ними разговаривать. Злой такой, как бы не подрались.

– В ми-ми-ми-лицию поеду, – стуча зубами, выговорила мама.

– Не надо, не ссорься с ними, – посерьезнел дядя Берик. – Успокойся, сядь.

Она хватала ртом воздух и чуть не упала, успев ухватиться за стол.

– Жүр, Айсулу, полежи, – абика повела ее в спальню.

– Вот ты всю жизнь мне внушала, что женщины в нашем роду виноваты, – сказала мама бесцветным голосом, лежа на кровати и глядя в потолок.

– Зачем это сейчас обсуждать? – махнула рукой абика. – Ни к чему. Отдыхай.

– А я думаю, все несчастья от мужчин.

Абика поджала губы.

Румия стала гладить маму по волосам, которые та красила в каштановый цвет. Седые корни отросли на несколько сантиметров. Стало стыдно, что всю эту неделю она не разговаривала с мамой. Хотелось ее обнять, но тело той будто одеревенело и не гнулось.

– Ладно, не трогай ее, вроде уснула, – сказала абика.

В кроватке шевельнулся Дамир. Румия взяла его на руки и поцеловала крохотные пальчики.

– На татарина похож, – прошептала абика, внимательно рассматривая его.

Она не называла двойняшек по именам.

– Так их родила татарка, – громко и отчетливо сказала мама, и абика вздрогнула – видно, от неожиданности, что та не спала.

Глава 11

Страх

2005, Алматы

Чтобы спуститься с третьего этажа, Румия натягивала колготки, джинсы и свитер, одевала Султана в костюмчик, укладывала его в кроватку, обувалась, пока он кричал, хватала коляску, бежала вниз, стуча колесами о ступеньки, ставила ее у двери подъезда, мчалась вверх за красным от плача сыном, натягивала на него комбинезон, снова спускалась и сажала его в коляску.

Было легче, когда выпадал снег – можно было сразу положить одетого Султана на санки и вынести в них на улицу. Правда, на оголенных участках дороги, где подтаяло, приходилось опять нести его на руках вместе с санками. Алматинский снег похож на очаровательного малыша, когда тот, одетый в чистое, радует мать улыбкой – а стоит ей отвернуться, добирается до косметички и мажет чем попало лицо.

Каждый день она шла в поликлинику получать кисло-сладкий биолакт для Султана. Здесь нужно было подняться с ним по маленькой лестнице к отдельному входу, отстоять очередь в набитом женщинами и плачущими детьми зале, отдать три маленькие мытые бутылки и получить три новые с биолактом.

В конце января после долгой оттепели начался колючий мороз. В Алматы восемнадцать градусов – это не то, что в Актобе или Оренбурге: как ни кутайся – все равно продрогнешь. Румие было холодно даже дышать. Как-то ее остановила обмотанная пуховым платком бабка, торгующая у поликлиники всякой мелочью.

– Ты что и себя, и ребенка мучаешь? Оставляй его дома!

– Не с кем! – прокричала Румия, потому что та плохо слышала.

– Положи нож под подушку – ничего не случится! – бабка тоже кричала: наверное, думала, что не слышат ее.

Румия ничего не ответила и на следующий день сделала круг, чтобы обойти советчицу.

Страх за Султана Румия в первый раз почувствовала в роддоме – и с тех пор с ним не расставалась. Вскакивала ночью и проверяла, как сын дышит. Убрала ножницы, булавки, бусинки еще до того, как он начал ползать и совать все в рот. Пугалась, когда он подолгу плакал – вдруг у него что-то болит, а она не понимает и может опоздать с помощью. Читала пугающие новости про детей и пересказывала их Тимуру.

Султан пока ничего об этом страхе не знал: рос, ел, улыбался, гулил. Глянешь на спящего – похож на нее, Румию: беленький, с острым носиком. Раскроет серьезные карие глазки – Тимур. А улыбнется – мелькнет что-то от папы Ермека. Батима тате, которой послали фотографию, сказала, что Султан похож на нее – очень красивый.

В день рождения Румии Тимур предупредил, что придет пораньше. Она запекла окорочка, отварила картошку, налила из бутылки в чашечку купленную у овощника «кобру» – так в Алматы называют жгучий «огонек»[164].

Тимур окинул взглядом стол:

– И это весь праздничный ужин?

Румия, державшая на руках Султана, который пытался залезть пальцами в ее тарелку, вспыхнула, но промолчала.

– Ну, с днем рождения! – Тимур пододвинулся и коснулся губами ее щеки. – Подарок некогда было купить – перевел деньги на карточку, потом что-нибудь сама выберешь.

– Спасибо! – холодно сказала она.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Что опять не так? Чем недовольна?

– Я устала.

– Думаешь, я не устал?

– Да, но я не требую от тебя улыбаться.

Он полил «коброй» картошку.

– Я работаю целый день, чтобы вас обеспечить, чтобы ты могла сидеть с ребенком в тепле, ни в чем не нуждалась, прихожу домой – а тебе вечно все не так.

– Давай не будем портить вечер?

– А кто портит, я?

Султан захныкал.

– Тимур, – она встала, покачивая сына. – Тебе обязательно было комментировать ужин? Мне некогда готовить манты и печь торт. А ты тыкаешь меня тем, что я плохая