Румия - Мария Омар

– Да говорю тебе, рай здесь! Не беспокойся, мамуля. Сегодня не приходи, тетка обещала зайти, а еще Александр и Веста. Отдыхать не дают!

Когда Рада, грациозно покачивая бедрами, вышла в коридор, Цветастая, скривив губы, посмотрела ей в спину.

– Зачем этих с нормальными людьми кладут!

На удивленный взгляд Румии сказала:

– Не поняла, что ли? Это ж цыганка! А если украдет чего, докажи потом!

Румия вспомнила, как абика пугала ее цыганами и ставила веник метелкой вверх перед калиткой, когда те приезжали в поселок:

– Не вздумай в глаза им смотреть! Заговорят, загипнотизируют, сама не поймешь. Вон Галю, соседку, обманули, отдала им три пуховых платка новых и пять килограмм масла!

Когда Рада зашла в палату, напевая что-то на своем языке, Румия притворилась спящей.

На обходе врач отчитала Раду:

– Так, опять тебе колбасу притащили?! Запах на всю больницу!

– Что вы, Наталья Ивановна! Обижаете!

– Думаешь, я не знаю, что ваш табор приходит по три раза в день! С твоими отеками нужно диетическое питание!

– Какой табор, Наталья Ивановна! Мы живем в ЖК[160]! Современные люди. Ну заботятся обо мне родные, что ж теперь!

Наталья Ивановна внимательно посмотрела на Румию.

– Что у нас?

– Из меня что-то начало течь.

– Какого цвета? Много?

– Нет. Прозрачное.

– Подойдешь на кресло через полчаса.

Как только врач вышла, Рада вытащила шоколадное печенье. Худая с косичкой цокнула, Рада показала ей средний палец.

Всю ночь Румия упрашивала себя начать рожать. Врач сказала, что если роды не начнутся в эту ночь сами, утром придется их вызывать. Румия сжимала мышцы, разговаривала с ребенком, представляла, как у нее все раскрывается. Схваток не было. Малыш шевелился редко и выходить не хотел.

В шесть утра включили свет. Их с Цветастой увели в отдельную палату. Воткнули в руки иглы. Прозрачная жидкость побежала по трубкам в вены.

Сначала дергало легонько. Потом сильнее. Часа через два давило изнутри так, словно сейчас разорвет. Она стискивала зубы, иногда подвывала. Хотелось встать на четвереньки, но не пускала капельница. Цветастая голосила без натуги, будто включала сирену. Между схватками похрапывала.

– Я не могу уже! Посмотрите меня, – взмолилась Румия, когда подошла молодая акушерка в очках.

– Рано по времени, первородки долго рожают! – махнула та рукой.

– Пожалуйста!

Осмотрев ее, акушерка приказала:

– В родзал!

И, надевая перчатки, сказала медсестре:

– Вот бы Шолпан Калиевна не успела, хоть раз принять роды самой.

– Можно в туалет? – прошептала Румия, держась за живот.

– Это ты рожаешь! – обрадовалась акушерка и стала командовать. – Дыши. Не дыши! Дыши часто, как собака, неглубоко!

В какой-то момент Румию обожгло. Скользкое тельце выплюхнулось из нее и издало свой первый крик.

– Пришлось немножко порезать, не страшно, – под очками акушерки нарисовалась улыбка.

– Мальчик, – сказали откуда-то сбоку. – Три восемьсот.

Румию залило теплом и светом. В следующее мгновение она взлетела под потолок. Снизу раздавалось:

– Кровотечение! Пульс нитевидный!

Страха не было. Боль тоже растворилась. Каким-то образом она оказалась вне своего тела и теперь смотрела вниз на мертвенно-белые, раскинутые в стороны собственные ноги, на людей в медицинских халатах, которые суетились и кричали:

– Пульса почти нет! Где Шолпан Калиевна? Наталье Ивановне звоните!

Румия заметалась над их головами, хотела взглянуть на ребенка, но не увидела его.

– Да вводи! – заорал кто-то.

Ей точно дали под дых, и она снова оказалась в теле. Обожгло в груди, заныло в паху. Она уперлась взглядом в склонившееся над ней красное мокрое лицо в очках.

– Фу-ух, – выдохнула акушерка. – Успели.

– Где ребенок? – прошелестела Румия, но ее никто не услышал.

Ее повезли на высокой каталке по коридорам. Она боялась упасть на поворотах, хваталась за края. Тело казалось большим и чужим, будто ее засунули в набитый мукой мешок. Перевалили на кровать. Укрыли. Потрогали руку. Снова воткнули иглу.

– Посмотри за ней пока, – приказали кому-то.

Кто-то подходил. Поправлял капельницу. Иногда трогал лоб. Будил, когда она погружалась в темень.

– Не спи пока, нельзя. Потерпи.

На соседней кровати плакали.

– Да хватит уже! – громко возмущались с койки в углу.

Судя по голосу, Цветастая.

Утром опять что-то вкололи. На соседней кровати затихли, потом снова начали всхлипывать.

Румия то проваливалась в сон, то просыпалась, вздрагивая. Где ребенок? Почему не дали его покормить? Хотела встать, было слишком больно. На продавленной пружинной койке ныла спина. Попыталась лечь набок, не получилось.

Когда в палате стало светло, она огляделась. На соседней кровати лежала женщина и смотрела в потолок напряженно и внимательно, словно пытаясь прочесть невидимые слова. Длинные черные волосы, похожие на окрашенные, рассыпались по подушке. Что-то в ее красивом измученном лице показалось знакомым.

Цветастая громко прошаркала в коридор.

– Девушка, позовите, пожалуйста, кого-нибудь. Мне надо узнать, что с ребенком, – попросила ее Румия.

– Да нормально все с ним, кормить принесут позже, сказали.

Цветастая ушла и пришла с кружкой, из нее шел пар. Проходя мимо Румии, оглядела ее и спросила черноволосую:

– Сколько было?

Та медленно повернула заплаканное лицо.

– На каком месяце? – настойчиво переспросила Цветастая.

– На восьмом, – едва слышно выдавила черноволосая.

– Врач сказала, ты даже на учете не стояла. Сама виновата, что так случилось.

Черноволосая отвернулась и накрылась одеялом. Раздались сдавленные рыдания.

– Чё реветь-то теперь, – жуя булочку, сказала Цветастая. – Не понимаю, о чем люди думают в своих аулах. Ну и рожали бы дома.

Под одеялом затихли.

Румия вспомнила. Это была красивая девочка из аула аташки, с которой они играли в детстве. Как же она тут очутилась и как ее зовут? А может, все это уже мерещится?

Принесли на кормление детей. У Румии потянуло живот. Она смотрела, как раздают туго запеленутых малышей. Цветастой. Худой с косичкой. Молчаливой женщине в возрасте. Заныла грудь.

– А мой где? – нетерпеливо спросила она медсестру.

– Всех принесут, успеете.

Черноволосая спряталась под одеяло и тихо завыла. Румие хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Наконец принесли ребенка и ей. Положили рядом.

Она смотрела на него и вытирала слезы рукавом халата. Глазки припухшие. На щечках красные пятнышки. Из-под пеленки торчат темные волосы. Она легонько прикоснулась носом к его щеке и почувствовала сладкий запах. Сын зачмокал губками, и она дала ему правую грудь. Он потыкался носом, издал что-то вроде мурлыканья и взял сосок. Румия ощутила неприятное потягивание внизу живота, как будто от груди туда тянулась тугая нить и малыш своим посасыванием начал дергать ее. Было больно и светло одновременно: в этот момент они снова стали одним целым.

Покормив сына, она погладила его пальцем по волосам. Оглянулась на черноволосую и тут же прикрыла