Румия - Мария Омар

– Вы… Вы не знаете, – Румия даже начала заикаться.

– Кет айда[153], не хочу тебя слушать!

Дома Батима тате бодро разговаривала по телефону.

– Какая молодежь сейчас слабая! И врачи им потакают. Лежи, говорят. А разве родишь нормально, если все время на кровати киснуть?

– С Маржáн разговаривала, у них на работе женщины даже в декрет не уходят, – сообщила она Тимуру за ужином. – Одна сразу после планерки родила и через неделю вышла. А какая Арайлы́м молодец! – это она про соседку. – Трое детей, за енешкой[154] ухаживает, пысық[155]. И стиральной машинки нет, все руками!

Батима тате посмотрела на Румию.

– Что-то у тебя веснушки расплылись. Дать тоналку замазать?

Румие не хватило слов, чтобы что-то ответить. Батима тате часто комментировала ее внешность:

– У тебя некрасивые зубы, на людях не смейся.

– Не ходи насупленная, ребенок капризный родится!

Следующим вечером Батима тате пожаловалась Тимуру, что Румия неправильно тратит деньги.

– Тате, не переживайте, нам же хватает, – ответил он.

– Ну, вам не мешало бы поменять шторы. Я даже в гости никого пригласить не могу, бедновато в квартире. А знаешь, что, пока тебя нет, она ходит в дорогое кафе?

– Зачем вы так говорите? Вы же знаете, меня пригласили с работы, начальница день рождения отмечала! – на этот раз Румия не выдержала.

Тимур глянул на нее так, что она замолчала.

– Она меня предупредила, – сказал он тате.

– Ты не понимаешь, она вырастила меня, – объяснил он Румие потом в спальне. – Замуж даже не вышла. Торговала в мороз и жару на рынке. Ты, по сравнению с ней, живешь в раю!

Румия накрылась одеялом с головой, и у нее заныл живот.

Утром стало болеть сильнее, низ живота сделался твердым, и Румия пошла в поликлинику.

Врач после осмотра буднично сказала:

– Угроза прерывания беременности. Выпишу направление в дневной стационар. Главное, покой – больше лежать и не нервничать.

Палата напомнила ей комнату в общежитии, только кроватей шесть, занавески белые, со штампами, и специфический больничный запах.

– Диас! – крикнула медсестра, и Румия вздрогнула – впервые ее позвали по фамилии мужа.

После уколов магнезии женщины выходили из процедурной, держась за ягодицы и морщась. Потом дружно лежали под капельницей, знакомясь, рассказывая про мужей, енешек, начальников и гадая, у кого кто родится.

– Если со спины не видно живот, то мальчик, – разъяснила Тамила в бархатном домашнем брючном костюме. – Девочки всю красоту забирают: и пигментные пятна от них, и нос расплывается, и живот неаккуратный.

– А моей жеңге[156] на УЗИ сказали, родится девочка, а вышел мальчик! – поделилась маленькая Сандугаш. – Вот брат обрадовался, кричал на всю улицу!

После процедур женщины достали кто печенье, кто сгущенку и сели пить чай. Румия отказалась: она не подумала взять еду из дома.

– Ты не стесняйся, садись! – позвала ее Тамила. – Завтра и ты что-нибудь принесешь. Я, если вовремя не поем, такая злая!

– У меня даже чашки с собой нет.

– Спроси в столовой.

Румия сходила за стаканом и села вместе со всеми.

– А правда, что беременным нельзя отказывать? – спросила Сандугаш.

– Правда, – кивнула Тамила, намазывая сгущенку на хлеб. – Я своему хоть ночью скажу: хочу клубнику, – он найдет.

– Да ну? – уставилась на нее Сандугаш.

– А что? У меня был такой токсикоз, что вообще не могла мясо готовить. Один раз слышу, как у соседей пахнет жареной картошкой. У меня аж засосало в желудке. Мужу говорю: иди попроси. Он: ты что, неудобно. Я говорю, ты хочешь, чтобы я тут умерла с голоду? Пошел. Там апашка, правда, хорошая, позвала нас, угостила, еще и курт с собой дала.

– Надо же! – зачарованно смотрела на нее Сандугаш. – Если бы я своему так, он бы мне по башке надавал!

– Когда сама себя не уважаешь, кто тебя будет уважать? – важно изрекла Тамила. – А один раз мы в два ночи ходили в круглосуточный ресторан: я захотела рыбу.

– Гонишь? – вылетело у Сандугаш.

Тамила пригвоздила ее натренированным взглядом.

Звякнуло сообщение от Тимура. Румия прочитала:

– Как ты? Что делают?

– Прохожу лечение

Вроде лучше

Между капельницами она достала из сумки блокнот, карандаши и нарисовала силуэт беременной в просторном платье в японском стиле – с косой застежкой над грудью, вместо пуговиц – темно-красные бантики, рукав в три четверти. В таком платье играют на сямисэне[157] и гуляют в цветочных садах.

После второй капельницы поменяла халат на удобные штаны с широкой резинкой. В коридоре глянула в зеркало, увидела в нем уставшую женщину с хвостиком жидких волос – они теперь выпадали так, что вся подушка была усеяна ими, а стричься тате не разрешала: сказала, плохая примета. Переобулась в черные неказистые сапожки со сплошной нескользкой подошвой. На крыльце подышала свежим морозным воздухом и пошла к воротам. Купила в магазинчике лукум и сушки – для больницы назавтра. Дома пожарила мясо, молча отнесла часть Батиме тате – та на этот раз не отказалась – и прилегла.

Зазвонил домашний телефон. Румия не взяла: на него обычно звонили Батиме тате. Один аппарат стоял в спальне, другой в зале, по ним можно было разговаривать одновременно. Телефон коротко дзынькнул – Батима тате сняла трубку у себя.

– Это тебе! – крикнула она.

Теперь трубку в спальне взяла Румия.

– Доченька, – услышала она родной голос.

– Да, пап, привет.

– Слушай, можешь мне переслать тысячи две?

Его язык заплетался.

– Ты снова выпил?

– Ну не читай мне нотации. Абика тоже ругалась. Что я вам, маленький? – в голосе папы появилось раздражение. – Я сам знаю, как мне жить! И вообще, мне плохо без Айсулу! – он шмыгнул носом.

– Пап, перестань. Денег у меня нету. И сил это слушать – тоже.

– Что, дурак у тебя папка, да? Ты ведь таким меня считаешь! Думаешь, вот алкаш, а у меня душа болит…

Румия положила трубку и пошла в ванную, захотелось ополоснуть лицо. В зале Батима тате ела пирожное на блюдечке, отставив мизинчик в сторону.

– Да-а, у тебя отец алкоголик, оказывается, – сказала она, одарив Румию презрительным взглядом.

– Вы подслушивали?

– Тимур хоть знает, из какой семьи тебя взял? Это ж дурная наследственность. Не дай Бог, на ребенке скажется.

Батима тате откусила пирожное, и Румие захотелось размазать его по ее большим, обвислым, как у бульдога, щекам.

– Еще неизвестно, кто твоя мать! И что за ребенок родится!

– Не трогайте мою маму! – крикнула Румия и с шумом захлопнула дверь