Румия - Мария Омар

– Да когда вы успокоитесь! – прошептала Румия и посмотрела на маму.

Та, не открывая глаз, легонько похлопала Дамира по животику, и он вскоре уснул.

– Наконец-то, – вздохнула Румия, когда и Амир засопел.

Тут громко постучали в дверь.

– Запарили, – пробурчала она и встала.

Выйдя на крыльцо, она невольно отпрянула назад. Перед ней стоял бритоголовый, с красными, как у белого кролика, глазами.

– Отец дома? – спросил он, беспардонно оглядывая ее с головы до ног.

– Нет.

– Где?

– За товаром уехал.

– Открой ларек, – сказал бритоголовый, крутя в пальцах зажигалку.

– Маму спрошу.

Он скривил губы.

Румия юркнула в дом. Мама стояла в прихожей, держа на руках Амира.

– Что там?

– Лысый тот, ларек открыть просит.

– Тьфу, черти поганые. На, подержи, – мама всучила Амира Румие, застегнула халат, накинула кофту и вышла.

Румия смотрела в окно, как они с бритоголовым прошли к ларьку. Через минут пять он вышел с коробкой и сел в машину.

Мама вошла с красным лицом, достала из кухонного шкафчика лекарство, капнула в стакан с водой и залпом выпила.

Глава 7

Сохранение

2003–2004, Алматы

Вдохнуть бы всей грудью – никак. Воздух втекает прерывистой струйкой, как по тонкому шлангу, который вот-вот пережмут. В тишину ночи врезается звук машины. Свет фар пробегает по потолку, стенам, выхватывает обои в цветочек, угол шкафа – и исчезает. Шорохи в коридоре, будто там мечется случайно залетевшая птица или летучая мышь. Румия прислушивается. Шелест становится ближе. Горло сжимается, пытаясь выдавить звук. Хочется втянуть голову под одеяло, но тело не слушается.

Кто-то рядом. Сверху давит невидимое и сильное. Румию мелко трясет. Она с трудом поднимает глаза. Под потолком – женская фигура в длинном платье и с седыми распущенными волосами.

Пульсирует между ключицами, словно вся кровь и жизнь сейчас здесь, в этой ямке под тонкой кожей. Женщина наклоняется ближе. Дышит в лицо. Румию обдает запахом старого погреба. Хочется превратиться в песчинку, пылинку, умереть, исчезнуть, лишь бы не слышать эти тяжкие вздохи.

Она видит двух разных себя: изнутри – маленькую, бьющуюся о мягкие красные стены, снаружи – большую и неподвижную.

Женщина-призрак шепчет по-татарски, не разобрать слов. Всхлипнув напоследок, растворяется, оставив удушливый смрад. Пальцы Румии, дрожа, захватывают плотную ткань пододеяльника. Замерзшие ноги подтягиваются к животу.

– Ма! – шепчет она сухими губами.

Слова застревают в горле. Протолкнуть их и закричать.

– Мама! – наконец вырывается стон.

Шумные короткие выдохи становятся реже. Тело сонно и медленно обмякает. В голове ни одной мысли. В глазах – ночь.

Женщина в белом платье являлась с тех пор, как Румие сказали на очередном УЗИ, что родится мальчик. Услышав это, она заплакала, а Тимур расцеловал ее в обе щеки.

– Ну что ты плачешь? Это же классно, сын! Вот тате обрадуется!

– Да, – кивнула Румия. – Я просто. От радости.

Но в ее груди появился страх, липкий, как приставшее к рукам мокрое тесто.

Токсикоз, вопреки прогнозам, так и не прекратился. Она осунулась и совсем не набирала вес. Все время не хватало воздуха. Иногда открывала форточку и стояла у окна, жадно вдыхая.

– Закрой, простынешь! – ругалась Батима тате.

После ужина Румия выходила прогуливаться с Тимуром. При свете фонарей они шли на школьный стадион, где с визгом скатывались с небольшого пригорка на санках дети. Этот шум почему-то ее успокаивал. Тимур крепко держал ее за руку.

– Может, хватит тебе работать? – в который раз уговаривал он. – Не понимаю, зачем в этот центр ходить, рисковать в гололед, а если поскользнешься?

– Но я не могу целый день сидеть дома!

– Декретные все равно не заплатят, ты ведь не в штате. Да и получаешь копейки!

– Ты сам говорил, что это неважно! Я буду ходить на работу. Хотя бы еще пару месяцев.

Они ходили по кругу, под ногами скрипел снег. Румие хотелось рассказать, что она боится рожать, что ей чудится странная женщина и как достает ее порой Батима тате. Но она молчала. Когда Тимур держал ее за руку, все это казалось неправдой, над которой он может посмеяться:

– Ну что ты, глупенькая, выдумала? Ведь у нас все хорошо, а тате тебе помогает!

И ведь правда, у них все было нормально. Тимур о ней заботился, не задерживался с работы, отдавал деньги, и она могла купить все, что захочет, а многого ей было не нужно. Они не ссорились, только иногда спорили по поводу работы, но он никогда не повышал на нее голос. Больше всего Румию беспокоило то, что она не радовалась малышу. В поликлинике она видела, как некоторые мамы с любовью гладят живот и несут его с таким достоинством, будто в их чреве весь мир. Ей же казалось, что внутри нее что-то очень хрупкое, и она боялась это разбить. А еще было страшно признаться, что она не знает, любит ли ребенка и сможет ли быть хорошей матерью.

Батима тате встречала их, выговаривая недовольным тоном:

– Что вы так долго ходите в темноте, я же переживаю! Она и так по часу днем на улице гуляет. Воздуха ей не хватает! Мяса надо больше есть, вот и все, гемоглобин поднимать. На этом сроке уже не может тошнить.

В один из дней Румия решила испечь бисквит по рецепту из журнала. Три коржа получились нормально, четвертый подгорел. Она сложила их на столе, намереваясь отрезать почерневшее дно, а остаток бракованного коржа пустить на крошку для украшения верха. Ее отвлек звонок, а когда она вернулась на кухню, то увидела все коржи в мусорном ведре.

– Тимурик не ест подгорелое, у него будет болеть желудок, – сказала Батима тате, намазала хлеб маслом и прошествовала к любимому дивану.

Румия бросила фартук на стул и пошла в магазин. Она купила сметанник и уселась пить чай сама, не пригласив Батиму тате. Больше половины пирога оставила на столе, уверенная, что та поест, когда зайдет на кухню. К ее удивлению, сметанник остался нетронутым до прихода Тимура, да и за ужином Батима тате отказалась есть.

– Ты не заболела? – спросил Тимур.

Та сложила губы сморщенным бантиком и промолчала.

На следующий день тате продолжила молчаливый бойкот. Не притронулась к предложенному омлету. Сама сварила яйца, принесла несколько пакетиков чая. А когда Румия зашла в соседний магазинчик за хлебом, пожилая продавщица бросила ей на прилавок сдачу и сказала:

– Бессовестная!

Румия округлила глаза.

– Это вы мне?

– Как тебе не стыдно так обращаться с тате! А с виду тихоня! Она все рассказала! Что ни