Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

в сумерки, когда мы, без ужина и не зажигая лампы, легли в свои постели, аульные собаки подняли особенно неистовый лай. «Что они так разлаялись», — подумала я и напряженно прислушалась. Сквозь лай услышала топот коней, мчащихся в нашу сторону. Сердце мое дрогнуло: неужели за мной.

Каракыз тоже прислушивалась к конскому топоту. Когда всадники приблизились к аулу, она приподнялась и испуганно произнесла:

— Алла, кто бы это мог быть?!

Встревожилась и мать, лежавшая как всегда у порога. Не сказав ни слова, она прошла в тот угол юрты, где на решетке-кереге висел фонарь «летучая мышь», и зажгла его. Нам всем хорошо было слышно, как перед нашей юртой в кольце заливающихся лаем собак, остановилась группа всадников. Они спешились и негромко переговаривались друг с другом. В предчувствии тревожных известий Каракыз крепко прижала меня к своей груди. Ее жесткие руки с такой силой обхватили меня, что все мои косточки, казалось, захрустели и все перевернулось внутри. У меня перехватило дыхание от таких объятий.

— Ой, Каракыз, так умереть можно! — взмолилась я.

В освещенную юрту разом вошло человек десять.

Среди них я узнала начальника штаба районной милиции Найзабека Самарканова, младшего милиционера Нурбека Касымова и председателя волостного союза бедноты Сактагана Сагымбаева; остальные мне были незнакомы.

— Байбише, одевайте ребенка! — почти приказал Найзабек Каракыз.

— Какого ребенка? — Каракыз даже не пошевелилась.

— Девушку, которую ты сейчас обнимаешь.

— Зачем я это буду делать?

— Она поедет вместе с нами в Красную юрту.

— Да я и знать не знаю, что такое ваша Красная юрта!

— Там женщины-казашки получают свободу! — с гордостью объяснил Сактаган.

— Какое дело моему ребенку до всего этого?

— Ее вызывают учиться, — отвечал милиционер Нурбек.

— Ойбой, как будто может быть закон, заставляющий учиться, — упорствовала Каракыз.

— Оставьте разговоры, — сурово проговорил Найзабек, — мы приехали по поручению своего большого учреждения. И кроме того, у нас есть заявление твоей дочери. Там ясно сказано, что она хочет учиться.

— Разве ты что-нибудь писала, Боташ? — спросила у меня байбише.

Я ничего не сказала в ответ.

— Молчание не означает «нет», — произнес Найзабек. — Да и как она может отрицать? Заявление, написанное ею собственноручно, в моем кармане.

— Пусть будет так! — отвечала Каракыз. — Пусть написано, а я все равно не отпущу.

— Это почему же?

— Она моя!.. Отца нет дома. Приедет он завтра или послезавтра, сам отвезет ее, куда она захочет. Я не могу доверить своего ребенка людям, проклятым небом… Рыскают по степи, налетают на аулы…

В юрту вошли соседи, начали было шуметь, поддерживая байбише.

— Замолчите! — крикнул Сактаган, — вы что же, хотите победить власть? Да разве у вас хватит силы идти против закона? И что вы только всполошились? Не на смерть отправляется она, ей никто не желает плохого. Батес повезут в Красную юрту, и зачем вам сопротивляться?

— Как же не сопротивляться? — подал свой голос маленький Киши-ага.

— Не вмешивайся! — И дородная Калиса схватила своего бедного коротышку за плечи и выволокла вон.

— Все равно не отдам! — сжимала меня в своих руках Каракыз.

— Не отдашь? — Тогда Нурбек настойчиво потянул меня к себе. — Пусти, говорю!

Но не так-то легко было разомкнуть крепкие руки байбише. Я даже вскрикнула от боли. И тут на выручку мне пришла мама. Она выругала Каракыз и цепко схватила ее за локти. Но грузная байбише не поддавалась, как врытый в землю камень. Раздосадованная мать бросилась к сундучку для продовольствия — кебеже и взяла острый длинный нож:

— Я сейчас разрежу твои руки.

Угроза подействовала. Каракыз выпустила меня и я, едва сделав первый шаг, упала. Нурбек помог мне подняться. А байбише, скорее всего притворяясь, тяжело дыша, рухнула на постель и закатила глаза, как потерявшая сознание. Какие-то аульные старушки стали растирать ей голову.

— Упрямство не приносит пользы, — Калиса решительно подошла ко мне, расталкивая глазеющих. — Пора одевать нашу Батес.

Она знала, где я сложила одежду, приготовленную на дорогу, и помогла мне одеться, как ребенку. Я изнемогала от волнения и не прекословила ей.

— Ну вот, все готово, — Калиса взглянула на меня.

— Значит, время ехать! — обратился Найзабек ко мне и своим спутникам.

Все направились к выходу. И я, опираясь на Нурбека, тоже покинула родную юрту.

— Тебе, Батес, придется ехать верхом, лошадь для тебя оседлана, а тарантаса мы никак не могли найти, — словно извинялся Найзабек.

Калиса собралась заголосить на прощанье, как положено по обычаю, но ее оборвала мать.

— Молчи, пожалуйста, не вздумай завыть, а то еще накличешь беду на девочку! Она ведь едет в желанную дорогу. А тебе, светик, счастливого пути. — И, целуя меня в лоб, она добавила:- Захочет Калиса, мы тебя проводим вместе, а нет — я выйду одна…

— Н-н-нет, я… я… никуда не пойду! — сквозь слезы пробормотала Калиса.

— Почему же?

— Я так надеялась увидеть на лице Батес счастье… — быстро, с придыханием заговорила Калиса. — И вот надежда исчезает, туман вокруг, черный туман…

Калиса совсем задыхалась… Кто-то ее поддерживал за руки, кто-то успокаивал… Надо было уезжать.

Не помню, как я села на лошадь. Смутно расслышала я возглас: «Ну, поехали!» Кажется, один из моих спутников взял в руки повод, кажется, еще кто-то полуобнял меня, чтобы я прочнее сидела в седле.

Есть у нас обычай… Когда человеку не по себе, когда он теряет сознание, его лицо обрызгивают водой. И заболевшему сразу становится лучше. Я ехала в полузабытьи и свалилась бы с седла, если бы меня не поддерживали. И тут родная степь, природа пожалели меня. Прохладные капли мимолетного дождя обрызгали мое лицо, и я очень скоро почувствовала себя освеженной, отдохнувшей, пробужденной после глубокого сна. Ко мне возвратились силы, и я отвела руку поддерживающего меня спутника. Я прочно почувствовала себя в седле и сама взяла повод.

Но спутник мой не уступал.

— Отпусти! — настойчиво повторяла я, дергая повод.

— Да отпусти же ты, — молвил всадник слева.

— А что если она сбежит?

— Пусть бежит, если хочет, — мы ведь не насильно везем ее. Что мы будем держать за повод ее лошадь? Сама подала заявление, пусть сама и едет. А если отказывается от своих слов, может возвращаться домой хоть сейчас!

Я подобрала поводья, прямо уселась в седле и спросила у своих спутников:

— Почему вы не дали мне камчу?

— Да, получилось неудобно, — и тот, кто недавно поддерживал меня, протянул свою камчу. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я узнала Нурбека. По левую сторону ехал Найзабек.

— А кто же впереди? — произнесла я вслух.

— Это я — Сактаган, — отвечал мне наш волостной.

Лошадь послушно шла по утрамбованной легким дождем