Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

– Я думала, он заночует в Барчестере.

– Я тоже думала, но он сказал, что не уверен. Что нам делать, если он не обедал?

Наверное, об этом первым делом думает всякая хорошая жена, когда муж возвращается домой. Пообедал он? Что я могу дать ему на обед? Понравится ли ему? Ах-ах, в доме только холодная баранина. Однако в данном случае хозяин дома пообедал и приехал в отличном настроении, которым был отчасти обязан отличному настоятельскому кларету.

– Я сказал им, что они могут оставить дом себе еще на два месяца, и они согласились.

– Прекрасно, – сказала его жена.

– И похоже, серьезный ремонт там все-таки не понадобится.

– Я очень рада, – ответила миссис Робартс, однако думала она сейчас больше про Люси, чем про дом в ограде барчестерского собора.

– Не выдавай меня, – сказала Люси, целуя невестку перед сном.

– Только если ты сама мне разрешишь.

– Этого никогда не будет.

Глава XXVII. Саут-Одли-стрит

Герцог Омниум выразил мистеру Фодергиллу свое желание уладить дела с чолдикотскими закладными, и мистер Фодергилл понял все так же ясно, как если бы герцог подробно изложил инструкции на бумаге. Чолдикотс следовало прибрать к рукам. Дело между герцогским другом и мисс Данстейбл не двигалось с места, а значит, откладывать не было причин. Более того, стало известно, что молодой Фрэнк Грешем из Боксолл-Хилла договаривается о покупке казенных земель, известных как Чолдикотские угодья. Их сперва предложили герцогу, но тот не дал определенного ответа. Если бы удалось получить долг мистера Соуэрби, герцог без труда опередил бы мистера Грешема, но, поскольку на это рассчитывать не приходилось, его светлость твердо решил прибрать к рукам хотя бы другую собственность. Посему мистер Фодергилл отправился в Лондон, и мистер Соуэрби вынужден был явиться к нему для делового разговора. С нашей последней встречи мистер Соуэрби узнал от сестры ответ мисс Данстейбл и понял, что надежды его рухнули.

Надежды на полное спасение рухнули, однако мисс Данстейбл предложила ему денежную помощь. Надо отдать мистеру Соуэрби справедливость, он тут же объявил, что, безусловно, не примет такой помощи, но сестра объяснила, что речь идет исключительно о деле: мисс Данстейбл будет получать проценты и, более того, может согласиться на четыре процента, в то время как герцог получал пять, а другие кредиторы – шесть, семь, десять и еще Бог весть насколько больше. Сам мистер Соуэрби не хуже мистера Фодергилла понимал, что означают герцогские слова: его светлость намеревался прибрать Чолдикотс к рукам, как прибрал уже много замечательных имений по соседству, заглотить в один присест, а значит, хозяину предстояло оставить родовое гнездо и любимые старые леса, уступить другому парки, выгоны и милые сердцу уголки, которые он помнил с младенчества и которыми владел всю взрослую жизнь.

Есть ли несчастье горше? Что в сравнении с ним утрата богатства для человека, который сам это богатство скопил, но никогда не видел телесными очами? Такое богатство приходит случайно и уходит случайно, утрата его – часть игры, и жалок тот, кто не умеет мужественно встречать проигрыш. Люди, ведущие подобную игру, в большинстве своим стойко переносят невзгоды. Но промотать акры, переходившие из поколения в поколение, стать тем в роду, кто расточил наследие предков, проесть в одиночку то, что должно было перейти детям и внукам! На мой взгляд, горшего несчастья нельзя и помыслить.

Несмотря на всю бесшабашность, которую он так умело пускал в ход, мистер Соуэрби ощущал свою утрату так же остро, как любой другой на его месте. Ему некого было винить, кроме себя. Он сам пропил и проел акры, полученные в безраздельное владение, и теперь лишится их еще при жизни. Герцог скупил почти все его долги, обеспеченные Чолдикотсом, а теперь намеревался разом потребовать оплаты. Мистер Соуэрби, получив записку Фодергилла, тотчас понял, о чем пойдет речь. Понимал он и другое: перестав быть мистером Соуэрби из Чолдикотса, он уже точно никогда больше не пройдет в парламент от Западного Барсетшира. Все для него будет кончено. Что чувствует такой человек, размышляя о скорой утрате всего, составлявшего его мир?

Впрочем, в то утро он вышел из дому с обычным своим бодрым видом. Мистер Фодергилл, приезжая в столицу по такого рода делам, всегда имел в своем распоряжении комнату в конторе господ Гемпшена и Гейзби, лондонских поверенных герцога. Туда он и вызвал мистера Соуэрби. Контора господ Гемпшена и Гейзби располагалась на Саут-Одли-стрит; на всей земле не было для мистера Соуэрби места более ненавистного, чем полутемная обшарпанная приемная на втором этаже этой конторы. Он бывал там довольно часто и всегда по крайне неприятному делу. То был страшный пыточный каземат, безусловно обставленный с целью окончательно сломить дух несчастных сельских джентльменов, приведенных сюда силою обстоятельств. Все здесь было буро-пунцовое – пунцовое, побуревшее от времени. Солнце никогда сюда не заглядывало, и никакое количество свечей не могло прогнать бурый сумрак этого места. Окна никогда не мыли, потолок был темно-бурый, старый турецкий ковер от пыли тоже сделался бурым. Уродливый письменный стол посреди помещения некогда покрывала черная кожа, однако и она давно приобрела буроватый оттенок. Шкаф в нише по одну сторону камина заполняли юридические книги в коричневых переплетах, но к ним никто годами не притрагивался, а над камином висела старая, черная от копоти таблица очередей наследования. Такова была всегдашняя приемная мистера Фодергилла в конторе господ Гемпшена и Гейзби на Саут-Одли-стрит, неподалеку от Парк-лейн.

Я как-то слышал про эту приемную от старого друга, мистера Грешема из Грешемсбери, отца того самого Фрэнка Грешема, что ныне собирался купить у казны Чолдикотский лес. Он тоже пережил худые дни, которые, по счастью, остались позади, сидел в этой приемной и слушал голоса людей, получивших власть над его имением и намеренных ее употребить. Картина, сложившаяся у меня с его слов, очень напомнила мне некую комнату Удольфского замка, какой я воображал ее в детстве. В той комнате было кресло; садившихся в него тянули, голову в одну сторону, ноги в другую, вырывали им зубы из десен, волосы из головы, сдирали кожу с костей, выдергивали кости из суставов, так что под конец в кресле оставался лишь обезображенный безжизненный труп. Мистер Грешем говорил мне, что всегда сидел на одном и том же стуле; слушая, как из него тянули жилы, я думал, что эта приемная будет пострашней удольфского застенка. Мистеру Грешему неслыханно повезло; он дожил до того, что его кости и суставы срослись и стали здоровее прежнего, однако он по-прежнему не мог без