Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

– Лорд Лофтон думает о Люси Робартс куда больше, чем… чем о ком-либо другом, – сказала Гризельда, выказывая наконец некоторое оживление. – Мелкая чернявая дурнушка!

– Люси Робартс! – изумилась миссис Грантли. Она совершенно не думала, что дочь ее может всколыхнуть такое чувство, как ревность, и к тому же была уверена, что для ревности этой нет и малейших оснований. – Люси Робартс! Да лорд Лофтон, по-моему, с ней и двух слов не сказал, кроме обычной вежливости.

– А вот и нет, мама! Разве ты не помнишь, во Фрамли?

Миссис Грантли напрягла память, и ей вроде бы припомнилось, как лорд Лофтон раз довольно доверительно беседовал с пасторской сестрой. Однако она была уверена, что это ничего не значит. Если Гризельда холодна со своим воздыхателем из-за ревности, то надо ее разубедить.

– Я вспомнила девушку, о которой ты говоришь. Смуглая, очень маленького роста, и фигурой не особо вышла. Мне показалось, она все время держится в тени.

– Я такого не заметила, маменька.

– Я хорошо это помню. Но, милая моя Гризельда, я удивляюсь, как ты могла такое подумать. Лорд Лофтон, конечно, должен проявлять вежливость к любой гостье своей матушки, и я уверена, ничего другого между ним и мисс Робартс не было. Не могу сказать о ее уме, потому что при мне она ни разу не открыла рот, но…

– О! Она еще как умеет говорить, когда хочет. Хитрая маленькая дрянь.

– Но в любом случае, милая, в ней нет и капли красоты, а лорд Лофтон не такой человек, чтобы плениться речами мисс Робартс.

При словах «и капли красоты» Гризельда извернула шею, чтобы поймать свое отражение в зеркале на стене, и стрельнула глазами. На взгляд матери, она была дивно хороша.

– Разумеется, мама, мне до этого никакого дела нет.

– Может быть, милая. Я не хочу и в малейшей мере давить на твои чувства. И я не стала бы с тобой об этом говорить, если бы не доверяла твоему благоразумию и нравственным принципам. Однако я решила сказать тебе, что и я, и леди Лофтон были бы очень рады, если бы вы с лордом Лофтоном друг друга полюбили.

– Я уверена, мама, он ни о чем таком не думает.

– А что до Люси Робартс, выбрось эту мысль из головы, если не ради себя, то хотя бы ради него. Поверь, у него не такой дурной вкус.

Однако, уж если какая мысль укрепилась у Гризельды в голове, выбить ее было непросто.

– Что до вкусов, мама, они бывают самые странные, – возразила она, и на этом разговор закончился. Последствием его было то, что миссис Грантли начала сильно склоняться в сторону лорда Дубелло.

Глава XXVI. Порывистая

Надеюсь, читатель помнит, как стегали лошадку Пака по пути в Хогглсток. Надо полагать, сам Пак при этом не особо пострадал. Шкура у него была не такая нежная, как сердце мисс Робартс. Пак был сыт и доволен; получив удар кнутом, он вздрагивал, прядал ушами и очень резво пробегал ярдов двадцать, показывая хозяйке, что претерпел страшные муки. На самом же деле в тех двух случаях главным страдальцем был вовсе не Пак.

Люси была вынуждена признать – вынуждена собственными чувствами и невозможностью одобрить брак между лордом Лофтоном и мисс Грантли, – что любит лорда Лофтона так же сильно, как родного брата. Себе она это – и много больше – говорила очень часто. Однако тогда она сказала это невестке. Она знала, что слова ее были услышаны, обдуманы и приняты к сведению. Фанни очень редко упоминала Лофтонов в случайных разговорах, а имя лорда Лофтона произносила лишь в ответ на какие-нибудь слова Марка, когда этого было не избежать. Люси много раз пыталась исправить дело, говоря о молодом лорде со смехом и даже чуть издевательски; она подтрунивала над его страстью к охоте и мужественно пыталась шутить над его любовью к Гризельде. Все напрасно: Фанни она не обманула, а что до брата, такие попытки могли скорее открыть ему глаза, чем усыпить подозрения, которых у него не было и в помине. Люси сдалась и больше об этом не говорила. Она знала, что выдала свою тайну.

В те дни молодые дамы подолгу сидели вдвоем в гостиной фрамлейского викариата. Наверное, с самого приезда Люси они не проводили столько времени наедине. Леди Лофтон была в Лондоне, так что прекратились почти ежедневные визиты во Фрамли-Корт, а Марк пропадал в Барчестере – без сомнения, исполнял почетные обязанности, возложенные на него как члена капитула. К ним он приступил почти сразу, то есть весь положенный ему месяц проповедовал и участвовал в воскресных утренних богослужениях. Совсем в Барчестер он не переселился, поскольку дом был еще не готов – по крайней мере, сам Марк называл такую причину. Вещи покойного пребендария, доктора Стэнхоупа, еще не вывезли, и с этим получилась задержка, так как на них заявили права кредиторы. Это было бы весьма некстати для джентльмена, спешащего въехать в роскошный дом, отпущенный ему щедростью прошлых веков, но мистер Робартс только обрадовался бы, если бы родные или кредиторы доктора Стэнхоупа не освобождали дом еще год-полтора. Таким образом, первый месяц его отсутствия во фрамлейской церкви прошел незамеченным для леди Лофтон, благо та все это время была в Лондоне. Это тоже пришлось как нельзя кстати, и молодой пребендарий научился смотреть на свои новые обязанности без былых опасений.

Фанни и Люси подолгу бывали вместе, и если от полноты сердца глаголют уста, чаще всего это случается в такие периоды душевной близости. Поначалу, размышляя о своем положении, Люси твердо решила, что воспитает в себе величайшую скрытность. Она, конечно, будет молчать о своей любви, но не позволит тайне, словно червю, точить румянец на ее щеках, и уж точно никто не увидит ее сидящей, словно статуя Терпения. Она будет мужественно бороться с собой и полностью одолеет врага. Уморит любовь голодом или задавит убеждением, и никто ничего не узнает. Она научится без трепета пожимать лорду Лофтону руку и будет готова тепло встретить его жену – любую, кроме Гризельды Грантли. Таковы были ее намерения, однако к концу первой недели они рассыпались в прах.

Фанни и Люси сидели дома весь долгий дождливый день. Марк должен был обедать в Барчестере с настоятелем, и они пообедали рано, почти что с детьми на коленях, как обычно делают дамы в отсутствие мужей. Вечерело, а они, уложив детей, все еще сидели в гостиной,