Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

мучеников. «Двадцать лет я их поддерживал, и вот как со мной обошлись!» Разве это не всегдашний плач старого невольника титанов? «Я был верен партии всю жизнь, и где я теперь?» – вопрошает он. И впрямь, где, мой друг? Оглядись вокруг, и поймешь, что место это неописуемо. Ибо никто не оказывается в столь гнусном болоте, как мечтавший всегда стоять на прочной земле.

Доктор Грантли был возмущен. Искренность политических убеждений не позволяла ему упрекать титанов вслух, но в душе он чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Как профан он верил, что добрая схватка за доброе дело – сама по себе дело хорошее. Разумеется, он хотел стать епископом Вестминстерским и в достижении этой цели готов был прибегнуть к любым средствам, которые считал честными. А что тут дурного? Но этим его устремления не ограничивались. Он хотел, чтобы гиганты взяли верх во всем, и в вопросе о епископах, и во всех остальных, и не понимал, как они могли отступить при первом намеке на столкновение. Вслух он громко обличал богов, но в душе чувствовал обиду на Порфириона и Ориона.

«Мой дорогой доктор, ничего не выйдет, во всяком случае в эту сессию». Так сказал ему желторотый казначейский гекатонхейр, убежденный, что знает все внутренние дела партии, и смотрящий на воинство мучеников-сторонников как на сборище докучных, хоть и очень полезных старикашек. Доктору Грантли не понравились речи желторотого гекатонхейра. Величайший и самый богоподобный титан сказал ему слово-другое, и доктор Грантли ответил словом-двумя. Порфирион объявил, что билль не пройдет, и архидьякон, побагровев, заметил в сердцах, что не видит тому причин. Учтивый титан с улыбкой покачал величественной главой, и архидьякон ушел, неосознанно отрясая от ног своих прах казначейских коридоров. По пути к Маунт-стрит в голове у него теснилось множество мыслей, в сущности не особо дурных. Зачем ему добиваться епископской кафедры? Разве плохо в Пламстедском ректорате? Стоило ли в его годы перебираться на новое место, принимать на себя новые обязанности, менять круг общения? В Барчестере он полезен и уважаем, а здесь, в Вестминстере, не стал бы он просто чужим орудием? Ему не вполне понравился тон желторотого гекатонхейра, определенно смотревшего на него как на видного старикашку из мученического воинства. Он увезет жену обратно в Барчестер, и они будут жить, довольствуясь благами, что ниспослало им Провидение.

Политический виноград позеленел, скажут мои ехидные друзья. Что с того? Разве плохо, что висящий слишком высоко виноград кажется нам зеленым? Не мудрость ли – считать зеленым весь виноград, до которого мы не можем дотянуться? Виноград казначейской скамьи, за который сражаются гиганты и боги, терпя такие муки, когда его лишены, и еще бо́льшие, когда наконец его вкушают, – этот виноград очень зелен, на мой взгляд. По моему убеждению, он несъедобен, а употребляющие его в пищу подвержены тем недугам, от которых лечит ревалента арабика. Примерно это и произошло сейчас с архидьяконом. Он думал об испытаниях, которым подверглась бы его совесть, стань он епископом Вестминстерским. И в таком настроении доктор Грантли вернулся к жене.

В первые минуты разговора с ней ему разом припомнились все обиды. И впрямь, сейчас было не время проповедовать доктрину сельского довольства. Спутница его жизни, на которую он всецело полагался и которую любил всей душой, желала винограда, висящего слишком высоко, и архидьякон понимал, что не убедит ее забыть про честолюбивые устремления. Убеждать следовало постепенно, малыми порциями. Однако достаточно скоро он сообщил ей и о своей участи, и о своем решении.

– Нам лучше вернуться в Пламстед, – сказал он, и жена не стала возражать.

– Меня это огорчает из-за бедной Гризельды, – заметила миссис Грантли в их следующем разговоре вечером того же дня.

– Но я думал, она останется с леди Лофтон?

– Да, на короткое время. Леди Лофтон я могу доверить нашу девочку почти как себе.

– Вот именно. Поэтому я не понимаю, за что тут жалеть Гризельду.

– Жалеть, возможно, не стоит, но дело в том, архидьякон, что у леди Лофтон собственные виды.

– Собственные виды?

– Не секрет, что она очень хочет женить лорда Лофтона на Гризельде. И хотя это была бы вполне приличная партия, если бы все устроилось…

– Лорду Лофтону жениться на Гризельде! – воскликнул архидьякон, вскидывая брови. До сей поры он почти не думал о замужестве дочери. – Мне бы такое и в голову не пришло!

– Однако другим приходило, архидьякон. Против самой партии ничего сказать не могу. Лорд Лофтон не слишком богат, но у него большое поместье, и сам он, насколько я могу судить, в целом положительный молодой человек. Если бы они друг другу понравились, я была бы рада такому браку. Но должна признать, мне не очень по душе оставлять ее с леди Лофтон. Люди будут считать, что все слажено, хотя ничего не слажено и, очень вероятно, не сладится. А бедной девочке это не на пользу. Она, несомненно, имеет большой успех, и лорд Дубелло…

Архидьякон еще шире распахнул глаза. Он не подозревал о таком богатом выборе зятьев и, правду сказать, подивился, как высоко метит его жена. Лорд Лофтон с его баронством и двадцатью тысячами годовых – сносная партия, не более, а про запас есть еще будущий маркиз с доходом вдесятеро больше. И оба готовы предложить руку его дочке! Как многие мужья в таких случаях, он вспомнил Сьюзен Хардинг в те дни, когда ухаживал за ней под вязами в смотрительском саду, и милейшего старого мистера Хардинга, своего тестя, который по-прежнему жил в скромных барчестерских комнатах. Подумав об этом, он изумился и восхитился ее величием.

– Я никогда не прощу лорда Де Терьера, – сказала его жена, мысленно связав различные важные обстоятельства.

– Что за чепуха! – воскликнул архидьякон. – Надо простить.

– И должна признаться, что не хотела бы сейчас уезжать из Лондона.

– Тут ничего не попишешь, – ответил архидьякон довольно резко. В некоторых вопросах он предпочитал настоять на своем – и всегда настаивал.

– Знаю, что не попишешь, – проговорила его жена тоном глубокой обиды. – Бедная Гризельда!

После этого они отправились спать.

На следующее утро Гризельда приехала к матери, и здесь, с глазу на глаз, та впервые всерьез поговорила с дочерью о ее будущем. До тех пор миссис Грантли почти не говорила на эту тему. Ее бы вполне устроило, если бы дочь приняла предложение лорда Лофтона – а возможно, так же устроило бы, будь это предложение лорда Дубелло, – безо всякого ее вмешательства. Она знала, что в таком случае дочь сразу бы ей обо всем сообщила, и дело устроилось бы замечательно. Каких-нибудь