Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

когда миссис Робартс в пятый раз с поездки в Хогглсток начала говорить, как ей хочется чем-нибудь помочь Кроули, и особенно маленькой Грейс. Миссис Робартс не могла без жалости вспоминать, как девочка стояла рядом с отцом и зубрила неправильные греческие глаголы.

– Не знаю, как к этому подступиться, – сказала миссис Робартс.

Любое напоминание о поездке в Хогглсток возвращало мысли Люси к тому, что занимало их бо́льшую часть времени. Она сразу начинала думать о том, как стегнула Пака и как в полушутливой, но все же серьезной манере объяснила причину. Посему она не могла принять судьбу Грейс так близко к сердцу, как следовало бы.

– Да, очень сложно, – сказала она.

– Я думала об этом всю дорогу домой, – продолжала Фанни. – Главная сложность: что мы можем для нее сделать?

– Да, – ответила Люси, в малейших подробностях вспоминая тот отрезок дороги, на котором сказала, что ей очень нравится лорд Лофтон.

– Если бы мы могли забрать ее на месяц-другой, а потом отправить в школу… но мистер Кроули не позволит нам платить за ее обучение.

– Да уж, – сказала Люси, витая мыслями далеко от мистера Кроули и его дочери Грейс.

– И даже здесь непонятно, что с ней делать.

– Да, конечно.

– Нельзя держать бедную девочку в доме, где никто не будет ее учить. Марк не станет заниматься с ней греческими глаголами.

– Да, наверное.

– Люси, ты совершенно меня не слушаешь, и, по-моему, уже давно. Я уверена, ты не знаешь даже, о чем я говорю.

– Знаю… о Грейс Кроули. Если хочешь, я попробую сама ее учить, только я не сильна в таких премудростях.

– Ты отлично понимаешь, что я говорю о другом и не стала бы взваливать на тебя такое дело. Но ты могла бы это все со мной обсудить.

– Могла бы? Хорошо. О чем мы говорили? Грейс Кроули. Ты хотела знать, кто будет учить ее неправильным греческим глаголам. Ах, Фанни, у меня голова раскалывается. Пожалуйста, не сердись.

И Люси, бросившись на диван, приложила ладонь ко лбу. Миссис Робартс тут же кинулась к ней.

– Люси, душа моя, почему у тебя последнее время так часто болит голова? Раньше такого не бывало.

– Потому что я глупею. Не важно. Давай говорить про бедную Грейс. Взять ей гувернантку не годится, да?

– Нет, тебе правда нездоровится, – сказала миссис Робартс. – Что с тобой, душа моя?

– Ничего, решительно ничего такого, о чем стоило бы говорить. Иногда я думаю вернуться в Девоншир. Я могла бы немного пожить у Бланш, а потом снять комнаты в Эксетере.

– Вернуться в Девоншир! – Лицо у миссис Робартс стало такое, как будто ее золовка сошла с ума. – Зачем тебе от нас уезжать? Это теперь твой дом навсегда.

– Правда? Значит, плохи мои дела. Ой-ой, какая я дурочка! Фанни, я не могу тут оставаться и жалею, что сюда приехала. Я… я… Не смотри на меня так ужасно! – Люси, вскочив, обняла невестку и принялась с жаром осыпать ее поцелуями. – Не притворяйся обиженной, ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю. Я могла бы жить с тобой всю жизнь. Лучше тебя никого нет, но…

– Марк что-то не то тебе сказал?

– Ни слова… ни полслова. Дело не Марке. Ах, Фанни!

– Боюсь, я знаю, о чем ты, – проговорила Фанни тихим дрожащим голосом, и лицо ее опечалилось.

– Конечно, ты знаешь, знаешь с того самого дня в коляске. Я знала, что ты знаешь. Ты не упоминаешь его имя, разве это не достаточный знак? Марка мое притворство обманывает, но ты видишь меня насквозь. А теперь скажи, разве мне не лучше уехать в Девоншир?

– Милая, милая моя Люси!

– Ведь я же была права насчет ярлыка? О небо! Какие мы, девушки, глупые! Десяток ласковых слов свалил меня, как кеглю, и у меня не осталось дюйма земли, которую я могла бы назвать своей. Я так гордилась своей силой, так верила, что слезливая девичья чувствительность мне совершенно чужда! Я твердо намеревалась относиться к нему как Марк или как ты…

– Я буду относиться к нему очень плохо, если он сказал тебе что-то, чего говорить не следовало.

– Но он ничего такого не говорил. – Она на мгновение задумалась. – Да, не говорил. Он не произнес ни слова, за которое ты могла бы на него рассердиться. Разве что называл меня Люси, но это я сама виновата.

– Просто ты упомянула ласковые слова.

– Фанни, ты понятия не имеешь, какая я распоследняя дура. Ласковые слова были самые обычные. Вроде того, как он спрашивает тебя про корову, присланную им из Ирландии, или у Марка, как там плечо Пронто. Он сказал, что был знаком с папой, когда вместе с Марком учился в школе, и что все в викариате – его добрые друзья, а значит, и я должна быть его добрым другом. Нет, он ни в чем не виноват. Меня сгубили ласковые слова вроде тех, что я назвала. Но как его матушка понимает людей! Чтобы уберечься, мне нельзя было вообще на него смотреть.

– Но, Люси, душа моя…

– Знаю, что́ ты скажешь, и признаю твою правоту. Он не герой. В нем нет решительно ничего выдающегося. Я не слышала от него ни единого мудрого слова, ни единой поэтической мысли. Все силы он тратит на то, что гоняется за лисами или убивает бедных птичек. На моей памяти он не совершил ни одного великого поступка. И все же…

Фанни была настолько поражена речью своей золовки, что не знала, как и ответить.

– Он хороший сын, – сказала она наконец.

– Да, когда не ездит в Гатерумский замок. Я тебе скажу, что у него есть: стройные ноги, гладкий лоб, веселые глаза и белые зубы. Разве можно было увидеть такие совершенства и не потерять рассудок? Но нет, Фанни, будь дело только в них, я бы устояла. По крайней мере, думаю, что устояла бы. Нет, меня сразил наповал его титул. Я никогда прежде не говорила с лордом. Ой-ой, какая же я противная дурочка! – И она залилась слезами.

Сказать по правде, миссис Робартс плохо понимала, что с ее золовкой. Люси очевидно страдала, но говорила о себе и своих страданиях с такой иронией, что невозможно было понять, насколько она серьезна. Люси прибегала к тому виду подтруниваний, который часто ставил Фанни в тупик, и та порой боялась отвечать прямо. Но теперь, когда Люси рыдала, ее невестка не могла молчать.

– Люси, душа моя, пожалуйста, не надо так говорить. Все будет хорошо. Все всегда выправляется, если никто ничего плохого не сделал.

– Да, если никто ничего плохого не сделал. Это то, что папенька