Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

она умрет, если останется без его попечения на три дня. Касательно дела я не сомневаюсь, что доктор Торн очень помог мисс Данстейбл. Он обладал честностью и здравым смыслом, а они порой неплохо заменяют мирскую опытность. Да, мирская опытность бы тоже не помещала, но так трудно получить все сразу! Впрочем, что это были за дела, нам знать незачем. Будем считать, что их обсудили и завершили, и начнем наряжаться к conversazione у мисс Данстейбл.

Не следует, впрочем, думать, будто она открыто называла свой прием словом, позаимствованным у миссис Прауди. Эту шутку мисс Данстейбл позволяла себе лишь в кругу особенно близких друзей, миссис Гарольд Смит и еще двух-трех десятков других. В пригласительных карточках, которые она разослала, не было ничего претенциозного. Мисс Данстейбл сообщала просто, что была бы рада видеть гостей после девяти вечера во вторник такого-то числа. Однако весь свет понял, что в названный вечер у мисс Данстейбл соберется весь свет и что она старается свести вместе людей всех сословий, богов и гигантов, святых и грешников, воплощенную нравственность вроде нашей дорогой приятельницы леди Лофтон и воплощенный порок вроде леди Хартлтоп, герцога Омниума и мистера Соуэрби. На Востоке изловили мученика за веру, а на противоположном берегу – новейшего апостола Павла, источающего амбру своих речей (к изумлению и ужасу архидьякона Грантли, прибывшего на прием из самого Пламстеда; миссис Грантли тоже хотела бы поехать, однако муж ее не взял – велико же было ее торжество при известии о новейшем апостоле Павле!). Что лорд Брок и Де Терьер встретятся на приеме, решительно ничего не значило. Любезный царь богов и учтивый предводитель титанов с великим удовольствием пожимали друг другу руки в любом доме; но встретиться предстояло людям, которые охотнее обменялись бы тумаками, чем рукопожатиями. Ждали Сапплхауса, а также Гарольда Смита, который теперь питал к врагу ненависть превыше ненависти женской и даже политической. Предполагали, что горюющие о поражении младшие боги сойдутся в одной комнате, а гиганты будут громко торжествовать в другой. Это беда гигантов – в остальном малых неплохих, – они не умеют нести бремя временного успеха. Пытаясь вскарабкаться на Олимп (а это карабканье и есть их естественное состояние), они работают с усердием и добродушной злостью, полезной для обеих сторон. Но если их попытки, паче чаяния, достигают цели, титаны от неожиданности разучаются вести себя хотя бы с великаньими приличиями.

Такое великое и разнородное собрание намечалось в доме мисс Данстейбл. Сама она всячески забавлялась – с миссис Гарольд Смит говорила о приеме как о великолепной шутке, с миссис Прауди так, будто всего лишь подражает прославленным на весь мир ассамблеям в Глостерском дворце; однако весь Лондон знал, что затевается нечто грандиозное и даже мисс Данстейбл немного нервничает. Как бы она ни зубоскалила, все видели, что неудача ее огорчит.

С миссис Фрэнк Грешем она говорила чуть серьезнее.

– Но к чему вам так хлопотать? – спросила та, когда мисс Данстейбл созналась, что тревожится, придет ли один из великих коллег мистера Сапплхауса. – Если соберутся сотни, и акулы, и мелкая рыбешка всех мастей, какая разница, придет ли мистер Тауэрс или нет?

На это мисс Данстейбл почти возопила:

– Дорогая, без него ничего не выйдет! Вы не понимаете, но Том Тауэрс нынче – все и вся.

Миссис Грешем (далеко не в первый раз) начала упрекать приятельницу в суетности; в ответ на упреки мисс Данстейбл туманно намекнула, что если только сумеет нынче развернуться в полной мере… если весь свет исполнит ее каприз, то она… Мисс Данстейбл не сказала прямо, что она сделает, но миссис Грешем поняла так: если фимиам, принесенный на алтарь моды, будет принят, мисс Данстейбл тотчас отречется от тщеты порочного мира и плотских желаний.

– Но ведь доктор задержится, моя дорогая? Я надеюсь, что могу считать это решенным.

Мисс Данстейбл посягала на время доктора с той же энергией, с какой старалась залучить Тома Тауэра. Сказать по правде, доктор Торн поначалу счел очень неразумным, что его просят остаться в Лондоне ради какого-то вечернего приема, и отказался наотрез. Однако, когда он узнал, что ожидаются три или четыре премьер-министра, а возможно, и сам Том Тауэрс во плоти, философия его дрогнула. Он написал леди Арабелле, что задержится еще на два дня, и рекомендовал ей по-прежнему принимать утром и вечером легкое тонизирующее средство.

Но для чего мисс Данстейбл так хлопотала, чтобы доктор Торн был на ее приеме? Для чего так часто отрывала его от сельской практики, от фармацевтического шкапа, от больных, которые нуждались в его заботе? Доктор не был связан с ней узами крови. Их дружба, пусть и близкая, возникла совсем недавно. Мисс Данстейбл была женщина богатая и могла за деньги нанять каких угодно советчиков, доктор же был совсем не богат, и ему не с руки было часто оставлять практику. Тем не менее мисс Данстейбл распоряжалась его временем так запросто, как если бы он был ее родным братом. У доктора Торна никаких мыслей на сей счет не возникало. Он все в жизни принимал просто, а особенно все приятное. Ему нравилась мисс Данстейбл, он ценил ее дружбу и не задавался вопросом, вправе ли она его обременять. Однако подобные мысли возникали у племянницы доктора Торна, миссис Грешем. Есть ли у мисс Данстейбл определенная цель, и если да, то какая? Уважение это к доктору или просто каприз? Пустая блажь… или любовь?

Если говорить о возрасте, даме было хорошо за сорок, а джентльмену – крепко за пятьдесят. Возможна ли любовь в такие лета? К тому же к даме сватались десятки женихов – знатных, модных, влиятельных, утонченных, с приятной наружностью, тонким вкусом и хорошими манерами. Никто из них ей не полюбился, более того, никому из них она не оставила надежды, что чувства ее можно изменить. Двое-трое старых сельских друзей признали бы за доктором Торном тонкий вкус и хорошие манеры, но лондонский свет, к которому привыкла мисс Данстейбл и который, по всему, становился ей дороже день ото дня, ни за что не счел бы доктора достойным ее чувств.

Тем не менее именно такая мысль пришла на ум миссис Грешем. Она выросла рядом с этим сельским врачом, воспитавшим ее, как родную дочь, много лет вела его дом и, покуда ее сердце не открылось естественному женскому чувству, любила его больше всех на свете. В глазах миссис Грешем доктор был совершенством, и она вполне допускала, что мисс Данстейбл влюбилась в ее дядюшку.

Мисс Данстейбл как-то сказала миссис