Когда танцуют светлячки - Аиша Хассан

лицо брата, всего на несколько лет младше Хасната, и в этот раз у него не было ни ответов, ни историй, а только насквозь мокрая одежда, неудержимая дрожь и неутихающий крик в голове.

– Родителей Хасната перевели в другое бхатти, вероятно боясь, как бы они не рассказали нам, что на самом деле произошло. Подручные Хиры следили за Джугну, ведь он на каждом углу заявлял о своем желании уйти. Когда утонул Хаснат, твой брат стал просто удобным козлом отпущения. А в том, что случилось, его вины нет, я ему так и сказал.

Джугну винил себя в смерти Хасната, Лаллу это понимал. «Я потерял его, Лаллу, я потерял его».

Лаллу покачал головой.

– Бечара[61] Хаснат, он, должно быть, действительно был безумен: войти в ледяную воду и идти, пока не скроешься в ней с головой.

– Знаешь, а вот мне иногда кажется, что он был единственным здравомыслящим из нас всех. Понимал, что его пришли забрать обратно в бхатти, вот и предпочел воду.

Джугну не был убийцей. Хира и Таари лгали, обвиняя его в том, в чем он не был виноват. Брат всегда помогал людям и хотел вытащить их всех из бхатти.

Хира использовал смерть бедного мальчишки как предлог, чтобы забить брата. Лаллу почувствовал, как слезы текут по щекам теперь, когда тяжесть, которая с самого детства давила на плечи, превратилась в воздушный шар и улетает.

– Но, абу, ты же знаешь, что Джугну той ночью пытался уйти, добраться до безопасного места? И не ушел только потому, что я его остановил.

Тогда Лаллу казалось, что нет ничего более страшного, чем если Джугну уйдет, бросит их. Теперь-то он, конечно, понимал: есть много куда более худших вещей, ужасов, которые он даже представить себе не мог, кошмаров, начавшихся той же ночью. Как же сейчас хотелось взять тот рюкзак и те деньги, сунуть в руки Джугну и сказать: «Беги, беги быстро и не оглядывайся».

– Какой же я эгоист, не отпустил, помешал ему, но если бы…

Абу прервал его, ласково положив руку на плечо.

– Бета, ты был ребенком. Ребенком, который обожал старшего брата. Ни в чем ты не виноват. Я полжизни винил себя за то, что загнал вас всех туда, но ты не должен так думать. Этот путь ведет только к безумию.

Лаллу сидел неподвижно и закрыл глаза, чувствуя на плече ласковую тяжесть руки абу, его нежное прикосновение.

– И ведь именно ты дал нам второй шанс. Возможность насладиться этим.

Абу провел другой рукой по чарпаю, где они сидели, укрывшись одеялом, защищающим от зимней прохлады.

Мимо проехал велосипедист с клеткой, полной воробьев, качающейся на заднем сиденье его велосипеда. Крошечная клетка была битком набита маленькими коричневыми птичками, некоторые, возмущенно чирикая, сидели на металлических прутьях, другие скукожились на полу клетки. Лаллу остановил его.

– Сколько просишь?

– Двести рупий пяток, сахиб.

Лаллу достал деньги из кармана.

Мужчина открыл маленькую дверцу в клетке и протянул руку внутрь. Воробьи расчирикались еще пуще. Он выхватил маленького воробушка, посмотрел на Лаллу, и тот кивнул. Мужчина взмахнул рукой, отпуская птицу, та вспорхнула и стремительно улетела. Затем он повторил это снова.

И снова. И снова. Птицы щебетали, поднимались, кружились и возвращались, празднуя свою свободу; легкое трепетанье крыльев и чириканье становились все громче по мере того, как все больше воробьев вылетало из клетки.

* * *

На следующее утро, когда воздух стал еще прохладнее в преддверии зимы, Лаллу лежал в постели, эгоистично наслаждаясь тем, что не нужно вставать. Нога зажила, но на холоде еще болела, и он уютно устроился под одеялом. Его кровать стояла в гостиной, рядом с комнатой, которую делили девочки. Он слышал, как Шабнам торопливо собирается на работу, а Пинки напевает себе под нос, одеваясь в школу. Ранним утром на улице началось движение, мимо дома проносились грузовики и мотоциклы. Только он начал задремывать, как раздались крики, а затем громыханье стальных пластин, ударяющихся о землю.

Он выскочил из постели и увидел дрожащую Пинки, которую окружили ами и Шабнам.

– Абу не просыпается! – снова и снова повторяла Пинки. Она была одета в свежевыглаженную школьную форму. Абу каждое утро провожал ее в школу.

Лаллу ворвался в комнату абу и раздвинул занавеску, впуская свет. Как только солнечные лучи упали на лицо отца, он все понял. И медленно опустился рядом с ним на кровать. Ему не нужно было прикасаться к нему или пытаться разбудить. Абу был неподвижен. Он словно растворился в ночи. Ами подошла, села с другой стороны от него и поднесла к глазам холодные пальцы мужа.

Лаллу захлестнула такая печаль, что он засомневался, сможет ли он встать. Опустил голову, уткнув подбородок в грудь. Вся эта боль и страдания, все эти жертвы – ради чего это было? Спасти отца он так и не смог.

Через некоторое время он ощутил на плече тяжелую руку и, подняв голову, увидел, что глаза Шабнам блестят от слез. А у него самого грудь камиза была мокрой. Он не осознавал, что плачет.

– Ты сделал это, Лаллу, благодаря тебе абу последние месяцы прожил в мире.

Он посмотрел на абу. Пинки ревела навзрыд, остальные молчали. Казалось, отец просто отдыхает. Спокойный и умиротворенный.

Они прижались друг к другу, брат и сестра, как много лет назад, когда умер их брат, и заплакали, не стыдясь, безутешными, горячими слезами.

Глава тридцать восьмая

В конце концов Лаллу привыкнет к Карачи. Это город безжалостного бетона и непрекращающегося шума. Все вокруг серое. Разросшиеся кусты задыхаются среди бесконечных многоквартирных домов, а серые выхлопные газы вязким туманом висят над транспортом, медленно ползущим по асфальтовым дорогам. Единственным облегчением для Лаллу оставалось море. Он часами сидел, наблюдая за волнами, бьющимися о берег, их вечным движением, неудержимыми приливами.

Это так непохоже на Лахор. Из деревьев здесь пальмы с высокими волнующимися кронами, из птиц – жадные чайки, и даже воздух другой, соленый и липкий. Но Карачи – это и город иммигрантов. За десятилетия он поглотил сотни тысяч людей, которых изменил, но и сам изменился под их влиянием. Людей, нашедших убежище в его суете и шуме, наслаждающихся анонимностью, которую дает жизнь среди двухсот тысяч людей. Он привыкнет к этому. Научится любить соленый запах, влажный воздух, липнущий к лицу. По крайней мере, здесь лето не было палящим, море смягчало жару. По крайней мере, здесь над его плечом не возвышалась вечно дымящая труба кирпичного завода.

Лаллу сидел на огромном валуне, глядя на волны. Небо