Когда танцуют светлячки - Аиша Хассан

Надеясь, что окружающие не заметили оговорки, Лаллу достал мелочь и жестом подозвал продавца. Крупный мужчина рядом с Лаллу, не поднимая глаз, сосредоточенно вытирал пот со лба платком и что-то бормотал себе под нос.

Лаллу посмотрел на часы, молясь, чтобы поезд поскорее отправился. Выглянул в окно, пытаясь разглядеть парня в кожаной куртке, но того нигде не было видно. Пинки с удовольствием жевала свой кокос. Ами и Шабнам, лица которых были скрыты за бурками, смотрели в окно. Он хотел взять ами за руку, чтобы успокоить ее, но даже малейшее движение снова вызвало волну боли. Он закрыл глаза и застыл на месте.

Внезапно угрожающе надвинулся страх, словно четырехтонный грузовик на узкой дороге. Сверкают фары, громадина пронзительно сигналит, а ему не увернуться. Семья по его слову без предупреждения бросила все и полностью доверилась ему. Если бы их поймали, о последствиях страшно даже подумать. Но они нисколько не усомнились в нем. А этот чертов поезд все не двигается. И тут раздался громкий низкий гудок. Лаллу вздрогнул.

Двери захлопнулись, люди закричали, и наконец-то, наконец огромный поезд тронулся с места. Гудок был сигналом к отправлению. Поезд медленно набирал скорость, но только когда он отъехал от станции, Лаллу позволил себе чуть-чуть, самую капельку расслабиться. Пинки облизнула пальцы, абу откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. А Шабнам… Шабнам смотрела на него.

* * *

Когда несколько часов спустя они остановились в Ханевале, Пинки встала, беспокойно вздрогнув.

– Бха… – она запнулась. – Баджи, можно мне выйти из поезда?

Лаллу и Шабнам обменялись взглядами сквозь вуали. Шабнам встала и куда-то ушла. Вернувшись, сообщила, что поговорила с женщиной в соседнем вагоне.

– Здесь стоянка на десять минут. Я ее отведу. – Она кивнула на Пинки. – Мы пойдем искать туалеты.

– Только не делайте ничего, что могло бы привлечь к вам внимание. И не задерживайтесь слишком долго. – Лаллу говорил тихо, изо всех сил стараясь сдержать тревогу.

На платформе стояло множество ларьков, где продавали чаат, шами-кебаб[59], бирьяни[60], чай и прохладительные напитки. Продавцы бегали от своих ларьков к поезду, таская тарелки с едой. Лаллу подозвал одного из них и купил самосы и колу. Когда Пинки вернулась с Шабнам и увидела еду, ее улыбка говорила сама за себя. Они уселись и принялись молча с удовольствием уплетать самосы.

Пока они ели, он на всякий случай внимательно осматривал платформу в поисках кого-нибудь знакомого, а когда носильщик отошел в сторону, неся на плече кулер с водой, ему показалось, что он узнал чье-то лицо. Правда, вроде еще слишком рано, чтобы кто-то их искал. Лаллу вытянул шею, чтобы посмотреть еще раз, но тот человек стоял спиной. Затем услышал, как кто-то бежит к ним по вагону. Он посмотрел в сторону выхода, проклиная себя, что не сел поближе к двери.

– С тобой все хорошо? – заметила Шабнам.

Поезд прогремел гудком, сигнализируя о скором отправлении, и мимо них пронеслась пара с пятью детьми. Лаллу с облегчением кивнул Шабнам. Гудок прозвучал снова, продавец собрал пустые бутылки, и двери захлопнулись.

Проносящиеся мимо пейзажи вызвали у него волну радости. Зеленые поля с раскидистыми деревьями, возвышающиеся опоры линий электропередач и минареты мечетей, бегущие вдаль. Поезд уносил их прочь. Прочь от бхатти. Прочь от Омера и его людей. Пинки встала и с трудом открыла окно. В купе хлынули горячий воздух и пыль, закручиваясь над окутывающей его буркой. Он вдохнул – даже сквозь затхлое покрывало проникали первые смелые запахи свободы.

С наступлением ночи они начали засыпать, откинув головы на сиденья или друг другу на плечи. Пинки положила голову на колени абу. Но Лаллу не мог уснуть. Глаза у него устали так, что болели, но он не мог заставить себя закрыть их. Теперь он смотрел на них всех, ужасаясь их беззащитности, и думал о Джугну. Что подумал бы брат?

Оставалось еще одно дело. Он достал из кармана телефон и включил его. Было одиннадцать пропущенных звонков от Саифа, брата Салмана, но как там сам Салман, узнать было негде. Лаллу, старательно заглушая голос друга в голове, продолжал убеждать себя, что ничего не может для него сделать, но глубоко в груди засела отчаянная печаль. Ведь Салман-то даже сейчас на больничной койке наверняка беспокоится о Лаллу. И пристает к старшему брату, чтобы тот отнес Лаллу еду… Жив ли он вообще? И каким другом можно назвать Лаллу, сбежавшего, не сказав ни слова утешения человеку, который был ему почти как брат? Узнает ли когда-нибудь Салман правду или так и будет считать Лаллу мертвым? А если узнает, то простит ли?

Еще там было голосовое сообщение от Фатимы. Скрепя сердце, он его прослушал.

Сначала она сердилась.

– Я подумала, что ты поступил несправедливо. Никаких объяснений, ничего.

Последовала долгая пауза, а затем ее голос стал тише.

– Я хочу снова услышать тебя, Лаллу. Позвони мне, если сможешь.

Ему пришлось сделать несколько глубоких, медленных вдохов, чтобы успокоиться. Как хотелось взять ее гнев, запечатать глубоко внутри себя, носить с собой повсюду – именно этого он заслуживал. Лаллу снова и снова прослушивал сообщение, запоминая каждое слово, каждую интонацию. Наконец, он пролистал все номера на телефоне, удаляя их один за другим, пока не осталось только два. Салман и Фатима. Хотел снова прослушать сообщение Салмана, в последний раз услышать его голос, но подумал, что не сможет вынести боль друга. Палец завис над двумя именами. Затем он удалил и их. Если б так же легко, одним нажатием кнопки можно было стереть самих людей…

Затем, не давая себе остановиться, он выключил телефон, вынул сим-карту и поднялся с места, опираясь на костыль. Медленно, чтобы не потревожить спящих родных, он подошел к окну и как можно тише открыл его. Затхлый ночной воздух ворвался в вагон. В темноте поезд уносил его из Лахора навсегда. Прочь от голгапп и ночных поездок на мотоцикле, от смеха и тайных ночных телефонных звонков. Он глубоко вздохнул, выбросил телефон и сим-карту в ночь и закрыл окно, чувствуя, как сожаление обрушилось на грудь. Вернувшись на место, обхватил голову руками и наконец позволил себе заплакать, тяжелые горячие слезы сотрясли все тело и потекли сквозь вуаль бурки.

Глава тридцать четвертая

Лаллу разбудил крик. Не видя ничего, он дернулся вперед на сиденье, хватаясь за лицо, и вовремя вспомнил, что это всего лишь вуаль, которая ночью сдвинулась. Он поправил ее и с бешено колотящимся сердцем откинулся назад, схватившись от боли за живот. Кричал