Коннемара - Николя Матье

Корали с любопытством выглядывает, потом знаком показывает, да.

– Если вы не сделаете что-нибудь, мне придется начать бить стекла.

– Да вы что, ненормальный?

– Найдите кого-нибудь. Живо! Иначе я пойду и разнесу все к чертям монтировкой.

Медсестра, хотя и повидала всякое, все-таки струхнула.

– Я скоро, – бросает она и быстро удаляется, кипя от возмущения.

– Спасибо, – выдыхает Кристоф.

Он проводит тыльной стороной ладони по лбу, делает глубокий вдох и возвращается к Чарли. Вариантов нет: если его выбесят, он так и сделает.

Через пять минут является накачанный тип с армейской стрижкой и перстнем-печаткой на безымянном пальце. Недовольно подняв бровь, он сверкнул глазом.

– Что и что тут за цирк? Кто у нас вандал?

Кристоф снова улыбается, с дружелюбным и немного смущенным выражением.

– Мы все-таки не на Диком Западе, месье, – продолжает здоровяк.

– Вы анестезиолог?

– А вы – отец?

– А я думал, вы еще не приехали.

Мужчина протянул ему руку, даже не скрывая, как его позабавили угрозы карательной экспедицией.

Чарли на койке ловит слова.

– Вы скажите, если я вам мешаю.

С этой минуты события развиваются более-менее предсказуемо. Чарли перевозят в родовую, где она получает свою анестезию и тут же влюбляется в анестезиолога, словно с картинок из учебника про старую Францию. Периодически к ней подходит медсестра – уже не Корали, – чтобы проверить раскрытие шейки. Она просовывает Чарли в вагину пальцы в перчатке, та терпит, глядя в потолок. Всякий раз медсестра выглядит разочарованной. Надо выдержать это испытание, набравшись терпения. Время тянется, наполненное какой-то странной усталостью – одновременно утомительный и давящей. Сидя рядом с любимой, Кристоф пробует как-то развлечь ее. Берет ее за руку, говорит, что он рядом. Кажется, ее это не колышет. Порой Чарли думает про себя, зачем она вообще в это ввязалась! Но иногда смотрит на Кристофа с нежностью, а потом засыпает. Тогда он играет в «Тетрис» на телефоне и переписывается с приятелями. А когда сообщает отцу, что они в больнице, тот довольно сухо произносит: «Еду».

Через двадцать минут он сообщает сыну, что уже бродит где-то в больничных лабиринтах, а чтобы скрасить часы безделья, покупает что-нибудь в автоматах с напитками. Кристоф не смог его отговорить. Ну и хорошо. Присутствие отца, даже на расстоянии, успокаивает.

После некоторых сомнений он решает написать о событии и Жюльену – отправляет ему сообщение и их с Чарли фотку. Они не виделись с братом уже десять лет. В последний раз, когда тот приезжал из Монпелье на похороны матери.

Именно после рождения Кристофа Сильви ушла с работы из автошколы, чтобы заниматься детьми. Много позже, когда младший сын пошел в лицей, она хотела снова выйти на работу, но за это время рынок труда заметно изменился. В 1975 году было достаточно обладать энергией и желанием работать. В 1990-м же вам бросали в лицо словечки вроде «компетенция» и «гибкость». Разборчивость нынче в моде.

А Сильви уже не хотела идти в рабочие лошадки. Слишком долго она жила в привилегированном положении, да и характер у нее был не сахар. С раскруткой магазина они с Жераром приобрели в о́круге определенный статус – их постоянно видели в мэрии на приемах четырнадцатого июля, они регулярно участвовали в организации праздников и хоккейных матчей. У себя дома они устраивали аперитивы, куда приглашали обеспеченных бизнесменов, заммэра по образованию, супругов-аптекарей, живших по соседству. Шампанское текло рекой, а когда Сильви тянулась за фисташкой, у нее на запястье сверкало золотишко. Они были не то что богачи, но на заработанное могли позволить себе купить «Мерседес», заиметь в каждой комнате по телевизору и обустроить чердак под вторую гостиную. Жерар даже подумывал приобрести небольшой домик в горах, чтобы проводить выходные.

Так что найти работу с мизерной зарплатой, которая к тому же могла перевести их в менее выгодную налоговую категорию – зачем? Вот поэтому Сильви и бросила идею возобновить карьеру.

– Да и вообще, не хочу, чтобы на мне ездили, – бросала она, попыхивая сигаретой.

По правде говоря, Кристоф понятия не имел, чем мать занималась все эти годы, как проводила время. Немного возилась в саду, после обеда смотрела сериалы. Преданно ухаживала за родителями, которые тоже не молодели. Безусловно, ей было тесно в этой жизни в четырех стенах, между верандой с многочисленными растениями и парикмахерской, где она проводила максимум час в неделю. Она не жаловалась, но, может, предпочла бы чаще выходить в свет или научиться играть на музыкальном инструменте. Недаром она так часто упоминала свой результат теста на IQ, который прошла подростком и по результатам которого вошла в десять процентов умнейших людей страны – что немало раздражало ее мужа. Возможно, она и ушла бы от него, но не могла – за неимением собственных доходов, достойной пенсии, личных накоплений. Сильви зависела от мужа, и пусть он и не попрекал ее, но дела это не меняло. Долгое время ее жизнь словно буксовала.

И вот однажды, толкая свою тележку с покупками по проходу супермаркета в Корнекуре, Сильви упала в обморок. Врач в больнице вывел Кристофа с отцом в коридор для разговора. У Сильви обнаружили некую мраморность – своего рода пятнышко с сероватыми разводами в правой верхней стороне живота, в нескольких сантиметрах ниже подмышки. Она, несомненно, развивалась уже пару месяцев. Но Сильви никому об этом не говорила, а Жерар ничего не заметил.

– Это меланома. Нужно сделать рентген.

– Это серьезно?

– Посмотрим.

Когда Жерар спросил жену, почему она ничего не рассказала, она лишь сказала, мол, не стоит делать из мухи слона. Но рентген показал, что она не права. На снимке четко выделялись бледные полосы, словно прозрачные трубки, проникавшие в легкое и бегущие по мелким сосудам в грудной клетке. Онколог, дока в подобного рода картинках, сделал соответствующее лицо. Кристофу удалось подслушать бурную дискуссию интернов в коридоре, в ходе которой каждый выдвигал собственную гипотезу и предлагал наиболее эффективные методики лечения. Однако профессор Труши быстро пресек обсуждения. Перед ним прошла целая вереница раковых больных, особенно с тех пор, как чернобыльское облако якобы остановилось на границе с Европой. Он считал, что мучить бедную женщину бессмысленно. Седативные, противорвотные, противотревожные – вот и все, что можно сделать. Кристоф ощутил огромную пустоту внутри. Выходит, все кончено, причем безо всякого предупреждения. Мама! Он внезапно осознал, как плохо он, в сущности, ее знает. А при этом надо держаться, как можно глубже пряча страшную мысль: что, если она специально так поступила, чтобы уйти. Такое вот страшное проявление сарказма.

Вскоре под воздействием медикаментов