Коннемара - Николя Матье

плода, продолжал издавать пронзительные сигналы. Кристоф выбегает, и через пару минут возвращается с третьей медсестрой, которая внимательно смотрит на бегущие по маленькому черному экрану зеленые синусоиды.

– Ничего страшного. Малыш немного устал. Как у вас дела с раскрытием шейки матки?

Она надевает медицинскую перчатку и сует руку под одеяло. Чарли морщится.

– Еще недостаточно.

– И? Что нужно делать?

– Пока ничего. Скоро придет доктор.

Они снова остаются вдвоем и теперь следят за сердцебиением ребенка. Снова тревожный писк, который тут же обрывается. Чарли не выдерживает напряжения и начинает плакать.

– Я просто не смогу. Нет больше сил.

– Ты справишься!

– Тебе легко говорить, не ты же мучаешься.

Снова текут слезы, которые она быстро смахивает рукой. Они улыбаются друг другу.

После долгих недель занятий с акушеркой и чтения всех этих идиотских книг про то, как стать хорошими родителями и управляться с Его величеством Младенцем, в данный момент они испытывают состояние жуткой тревоги. Иногда Чарли, страдающая аэрофагией, громко испускает газы без запаха, что ни у кого не вызывает смеха. Кристоф, увы, не в силах ничем помочь, старается пореже смотреть на часы.

Немного позже приходит акушерка и наскоро проводит проверку состояния. Снова ручное исследование матки – ситуация почти не изменилась, максимум четыре сантиметра, а аппарат снова подает сигналы. В глазах утомленных Кристофа и Чарли все та же мольба. Акушерка с грандиозным пучком на затылке выглядит уверенно.

– Все в порядке. У вас только небольшая проблема с сокращением. Поэтому сердце малыша начинает уставать. Нельзя, чтобы это продолжалось слишком долго.

– А иначе что?

– Все будет хорошо, – говорит эта женщина в белом халате.

– Я хочу домой, – выдает на это Чарли, и слезы снова текут по ее лицу, посеревшему от усталости.

Акушерка буквально сканирует ее внимательным взглядом с головы до ног.

– Успокойтесь, – говорит она. – Нет никакого риска.

И уходит.

Еще два часа в том же режиме: стресс, неопределенность, изнурение, затем Чарли срывает датчики с живота и писк наконец прекращается.

– Ну нельзя же так…

Но она из последних сил пытается встать с кровати. Ставит ногу на пол, и Кристоф успевает подхватить ее, чтобы она не упала.

– У тебя ноги не ходят из-за анестезии, даже не пытайся.

– Я хочу домой!

Но после этих слов ее решимость уступает место рыданиям.

Кристоф помогает ей лечь обратно и идет за помощью, в который раз. Только теперь никого не находит. Коридор пуст. Повсюду – открытые двери в пустые помещения. Он останавливается, задыхаясь, без сил, миссия невыполнима. Ему тоже ужасно хочется уйти отсюда. Он на пару секунд садится, прижимаясь спиной к стене. Берет себя в руки. Начинается стадия полного неведения. Принцип «делай все возможное» потерял всякий смысл.

Еще три часа этого тягостного оцепенения; палата кажется им плотом, дрейфующем в океане, с двумя выжившими на грани безумия беднягами, ненавидящими всех вокруг. К счастью, Чарли все же погружается в неверный сон, и Кристоф пользуется моментом, чтобы отправить сообщения Грегу и Марко. Те отвечают целой лавиной коротких ободряющих посланий, мол, вы оба просто герои, и лесом восклицательных знаков. Потом появляется акушерка и отчитывает их за то, что они отсоединили аппарат. Она вызывает медсестру, чтобы заново закрепить ремешки и два датчика. Чарли ворчит. Экранчик снова загорается, пошли жирные красные цифры, раздается тревожный писк.

– Плохо, – говорит акушерка, склонившись над экраном. – Сердечный ритм ребенка слишком медленный. Сколько времени вы здесь находитесь?

– Десять часов.

– Не так уж много.

В глазах Чарли промелькнул чистейший ужас. А акушерка продолжает невозмутимым голосом:

– Необходимо вмешательство.

– Что это значит? – спрашивает Кристоф.

– Будем делать кесарево.

Хотя мысль о том, что ее разрежут, Чарли не нравится, но она вздыхает с облегчением. Наконец-то свет в конце тоннеля.

После очередной инъекции ее повезли в операционную. Кристоф остается рядом, а на противоположном конце стола акушерка, медсестра и ассистентка в масках, синих халатах и шапочках приступают к работе.

– Вы занимаетесь спортом? – спрашивает у Чарли акушерка.

– Есть немного. А что?

– У вас сильно развитые мышцы пресса. Я не могу его достать.

– Вы раньше делали такие операции? – спрашивает Чарли, приподнимаясь, чтобы посмотреть.

– Не двигайтесь, – велит та из-под маски.

Кристофа пробивает холодный пот. В голове мелькают кадры из фильма ужасов: внутренности его любимой на всеобщем обозрении.

– Стойте! – кричит Чарли, внезапно ощущая чудовищную резь внизу живота.

Но слишком поздно. Две руки уже вынимают увесистый окровавленный комок, на крупной голове которого угадываются пока еще неясные черты. Процедура заняла не больше секунды. Маленькое тельце уже унесли, и тут же раздался плач, отчаянный, безудержный, непостижимый в своей новизне.

С этого момента все развивается стремительно. Завернутого в пеленку младенца передают матери, которая едва успевает поцеловать его и прижать к своей груди, ощутить тепло кожи малыша. Ее пора увезти, чтобы зашить. А акушерка забирает новорожденного, увлекая за собой Кристофа.

– Как вы его назовете?

Кристоф следует за ней в соседнее помещение.

– Габриэль.

– А, в последнее время таких много.

Ее бесцеремонность не трогает Кристофа – настолько он ошеломлен. Затем эта женщина, лицо которой забудется, но действия – никогда, моет ребенка, а потом передает его заботам Кристофа, пока сходит за ватой. И тот остается наедине с этим существом, своим сыном, которому холодно, и он орет во всю глотку, надрываясь всем своим маленьким розовым ротиком. Папаша ищет глазами кого-то на помощь, потом склоняется над пеленальным столиком: малютка постепенно начинает розоветь. Кристоф опирается локтями по обе стороны от крохотного тельца, наклоняется ниже и целует его в головку, животик, мягкие ручки, шепчет что-то ласковое ему на ушко, и плач ребеночка затихает.

– Не бойся. Я с тобой.

Малыш еще не открыл глаза, но словно цепляется за эту малость, что-то знакомое – тембр голоса. Кристоф касается губами его лба, вдыхает сладковатый аромат какого-то средства вокруг пупочка.

– Ага, ну вот, знакомьтесь! – воскликнула акушерка, которая как раз вернулась с ватным шариком.

Одним ловким движением она заматывает на малыше подгузник, потом надевает боди и пижамку на тельце, а на голову тонкий хлопковой чепчик. После чего протягивает идеальный сверток отцу, который совершенно не понимает, как сможет повторить все это и не разорвать малыша на тысячу частей.

– Ну что вы, не бойтесь, он у вас крепыш.

Теперь они уже в другой палате, но мало отличной от предыдущих. Там медсестра надевает на пальчик младенца датчик.

– Что это?

– Не волнуйтесь. Это чтобы убедиться, что сердечко работает, как положено. А теперь я вас оставлю.

– Вы что, смеетесь?

Кристоф с ребенком на руках бросает безумный