Коннемара - Николя Матье

политику и гогочущих, как обезьяны, чьи задницы словно приклеились к стульям, пока их мудрые и прилежные жены сновали туда-сюда между столовой и кухней, в конце пиршества собираясь вместе, чтобы вымыть посуду и вдоволь посудачить, от души смеясь и перемывая всем косточки, – в то время как их благоверные, развалившись и подрасстегнув ремни, прикладывались к самогонке и пытались разглагольствовать, туша окурки в чашках с кофе.

По этой скатерти сновали детские ручки, подбирая слюнявыми пальчиками крошки, пока взрослые вели беседы после ужина. Видала она блюда семейств зажиточных и простецких – тушеное мясо с квашеной капустой, мясо по-бургундски и бесчисленные бутылки доброго вина. При ней люди иссыхали и дряхлели. Мужья помирали от старости, а жены от тоски, а бывало, наоборот. Скатерть могла поведать многое. В ее ткани хранились все семейные тайны, уходящие корнями в историю. Поговаривали даже о некоем кузене, любителе юнцов, который однажды привел с собой полюбовника. В общем, дела обычные, как у всех. Наследства разрушали братские узы, бесконечные ссоры никого не делали счастливым, проливались слезы, а порой и кровь, время шло, а скатерть оставалась белой. Теперь за ней ужинали отец и двое сыновей. Для пущего веселья они выпили эльзасского «Пино Нуар», и в этом зыбком тепле накануне похорон вновь обрели друг друга.

– Жаль, что ты не приехал пораньше, – сказал Жерар и отправился загружать тарелки в посудомойку.

Жюльен немного перебрал, поэтому ограничился невнятным жестом, покачав головой из стороны в сторону. Это было вполне выразительно, и отец не решился ступать на хрупкий лед.

Видя, что отец с братом вроде как помирились, Кристоф даже не мог вспомнить, из-за чего они раньше так собачились. А ведь такое было, и всерьез. Доходило даже до драки. Точнее, рукоприкладство было всегда – только когда Жерар поколачивал Жюльена в детстве, это считалось в порядке вещей, даже педагогично, но, когда парень подрос и стал способен постоять за себя, их стычки резко приобрели масштаб, достойный колонки криминальной хроники. Однажды Жюльен пригвоздил отца к стене и сказал: «Еще раз полезешь, тебе конец». Но матери больше не было, и даже если бы они захотели сцепиться, то не нашли бы повода. Вся их вражда улетучилась вместе с ней.

Потом все трое сидели и вспоминали старые добрые времена, потягивая остатки сливовой и малиновой домашней водки, а в конце дело дошло до того, что отец достал из шкафа фотоальбомы. Их было с десяток, начиная со снимков еще его родителей, и где-то до начала девяностых. Фотографии семидесятых годов сохранились плохо. Цвета на них словно мучительно угасали, растворяясь в бледно-зеленый помет, беловатую муть, противные коричневатые разводы. Но, конечно, они всласть поглумились над дерзким стилем эпохи, экзотическими узорами, украшавшими как обои в домах, так и женские платья. А затем перед ними пронеслась их собственная жизнь: вот Жюльен-малыш, парк, песочница, личико в шапке-шлеме, вот Кристоф в зимнем комбинезоне позирует со снеговиком. Но особенно их взволновал второй план снимков – родители, всегда позади, запечатленные невольно: их молодость, явная любовь друг к другу, улыбки, то самое, что позже позабылось в тягостных воскресных заботах и вечных ссорах. А на снимках они настоящие, вот им тридцать, потом сорок, в кемпинге и на пляже, с коляской, за руку с одним из детей, такие живые, застывшие так навечно.

– Глядите, – говорит отец, указывая пальцем, – надо же, у мамы тогда были длинные волосы.

– А я и забыл про твой пуховик, Chevignon.

– Ага, я неделями ездил маме по ушам. Ты, кстати, до сих пор не в курсе, сколько она за нее выложила.

– Серьезно? – спросил отец.

И на секунду вновь ожили старые распри: отец одурачен, мать в соучастницах, мелкие интриги против главы семейства, заговоры за спиной босса.

– Ладно, пожалуй, все на сегодня, – говорит Жюльен.

Он поднялся с угрюмым видом, оставив на столе недопитую рюмку.

– Твоя комната готова.

– Спасибо. Спокойной ночи.

– И тебе, старшой.

Назавтра на похоронах народу было много. Сильви Маршаль прожила в Корнекуре всю жизнь, и, естественно, ее все здесь знали. Жерар втайне наслаждался своей ролью вдовца. Он всегда любил находиться в центре внимания и не скрывал своего удовольствия, пусть повод был и печальный. Это была его слабость – выслушивать комплименты, слова признательности. Мэр тоже пожаловал, и двое приятелей немного поговорили, а позже сидели вместе в «Единороге», поедая траурные бриоши.

– Он усы подравнял, старый осел, – заметил Жюльен, глядя с дальнего конца стола на отца, который был так улыбчив и любезен, словно снова вел избирательную кампанию.

– Но и ты потрудился начистить ботинки, – ответил на это Кристоф.

Брат улыбнулся ему; в конце концов, он ничуть не жалел, что приехал. Он расспрашивал Кристофа, как у того дела с хоккеем. И больше ни о чем. Тот все ждал, что брат задаст ему пару вопросов о матери, о ее последних днях в больнице. Но эти слова так и не прозвучали. Жюльен уехал обратно на поезде тем же вечером.

– Может, все-таки останешься ненадолго? – спросил его отец.

– Нет, не могу. Мне завтра на работу.

Они обнялись у входа в кафе, и Жюльен, сунув руки в карманы, пошел прочь, унося с собой свои молчание и обиду. И тогда Кристоф окончательно понял, мамы больше нет.

* * *

Поддавшись изнурению, Чарли задремала. А когда снова открыла глаза, то увидела, что Кристоф делает с ней селфи.

– Хочу отправить брату.

– А-а. Сомневаюсь, что он ответит.

– Я даже не уверен, что у него тот же номер.

– А где твой отец?

– Бродит где-то тут, по больнице. Чего доброго, еще наорет на нас, мол, что вы тянете.

Чарли слабо улыбнулась, запрокинув голову назад, напоминая святую в экзальтации.

– Уж он-то первый прибежит, теряя тапки.

– Ага. Мне иногда кажется, что он ждет ребенка больше, чем мы.

Часы ожидания все тянулись, конца было не видно, но Чарли хотя бы не страдала. Каждый раз, когда в палату заглядывал анестезиолог, проверить, как дела, она посылала ему влюбленные взгляды, и Кристоф тяжко вздыхал.

– Слушай, что я могу поделать, он такой красавчик.

– Это все анальгетики.

Регулярно заходила и медсестра – наблюдала по кардиотокографу за ходом родовой деятельности. Она неизменно улыбалась и обращалась к ним нарочито громко, как говорят со стариками или с теми, кто плохо понимает французский, но за этой показной доброжелательностью чувствовалась легкая неуверенность, будто все идет не совсем так, как надо.

Ближе к полудню аппарат издал писк.

– Что это?

Будущие родители застыли, охваченные паникой. Аппарат, отслеживающий жизненные показатели матери и