Дива - Дэйзи Гудвин

Она услышала мелодию оркестра, возвещавшую о ее появлении, трижды перекрестилась, а затем еще раз на удачу, взяла корзину цветов, которую Флория Тоска только что купила на Кампо-де-Фьори, и, выбросив из головы все, кроме мыслей о примадонне, спешащей на встречу с возлюбленным, спела из-за кулис: «Марио, Марио!» – и выпорхнула на сцену.

Зал взорвался аплодисментами. Перед ними стояла божественная Каллас. Некоторые певцы, возможно, остановились бы, чтобы насладиться восторгами публики, но Мария была Тоской, она думала лишь о любимом мужчине. Дирижер подал знак оркестру остановиться, пока не стихнут аплодисменты.

Опустившись на колени перед алтарем и начав молиться о предстоящем вечере, она поняла, что публика успокоилась и полностью сосредоточилась на действии. Не было ни кашля, ни шороха, лишь Тоска, ее Марио и две тысячи зрителей, наблюдавших за ними в темноте. Когда Каварадосси возразил, что единственные любимые им глаза были темными и страстными, как у нее, она спела строчку «О, как легко ты можешь сердце успокоить!», думая о браслете в сейфе на авеню Фош.

Мария не помнила, как добралась по тускло освещенным коридорам до гримерной. Костюмерша и Бруна молча начали надевать на нее костюм для второго акта. Готовясь вернуться на сцену, она поискала иконку Богородицы, а потом вспомнила, что Менегини забрал ее ей назло. На столе стояла коробочка с бриллиантовой брошью Онассиса – она собиралась надеть ее на прием после спектакля. Мария открыла ее, тронула один из бриллиантовых цветков, заставив его лепестки задрожать, и комната наполнилась искорками света. «Vissi d'arte, vissi d'amore», – повторяла про себя Мария, возвращаясь к кулисам. Тридцать пять лет она посвятила искусству, а теперь жила ради любви, но в чем она нуждалась больше?

Мрачные бархатные драпировки, массивная мебель и приглушенное освещение комнаты Скарпиа создавали впечатление роскошной камеры пыток. Жестокий барон был великолепен в старинном костюме: напудренный парик, жилет из золотой парчи, атласные бриджи и туфли на каблуке с серебряными пряжками, благодаря которым он нависал над Тоской. Когда они прижались друг к другу, Мария-Тоска почувствовала знакомую смесь отвращения и желания. Она ненавидела Скарпиа; она хотела спасти человека, которому отдала сердце, – Каварадосси. Она сделает все для возлюбленного, даже отдастся своему мучителю. Когда Скарпиа подошел к ней сзади и раскинул руки, будто распиная на кресте, она была покорна, как сам Христос. Но, запев Vissi d'arte, она почувствовала, что борется не с нежеланием подчиниться Скарпиа, а с предвкушением мазохистского удовольствия.

Мария пела великую арию, зная, что погруженный в темноту зал видит ее слезы. Она пела прощальный гимн своей карьере. Подобно Тоске, она пела не просто для себя – она чувствовала, что конец близок. Зрители все понимали и смотрели как завороженные.

Подписав письмо, гарантировавшее освобождение Марио, Скарпиа подошел к ней с волчьей улыбкой, которую она так часто видела у хозяина «Кристины». Она могла притвориться, что съеживается, что ее ужасает то, что ждет впереди, или же она могла наброситься на виновника своих несчастий. На столе, уставленном блюдами, пластиковой икрой и газированной водой, замаскированной под шампанское, лежал кинжал. Когда Скарпиа подошел к ней, раскрыв объятия и готовясь забрать свой приз, она подняла кинжал и вонзила ему в грудь. Он отшатнулся, а она погналась за ним, держа кинжал как копье, встала рядом с упавшим бароном и приказала ему умереть. Наконец Скарпиа затих. Мария вспомнила, что она – Флория Тоска, и запорхала по сцене, собирая вещи: палантин, ридикюль, перчатки, которые она так вызывающе сняла. Перед тем как задуть свечи, Тоска заколебалась. Она поставила два подсвечника слева и справа от тела. Затем взяла со стола распятие, осторожно положила его на грудь Скарпиа и отшатнулась, словно все еще боялась его.

За последние пять минут Мария не спела ни единой ноты, но зрители были в полном восторге – они чувствовали все оттенки эмоций, появлявшиеся на ее лице и в каждом движении. Когда занавес опустился, воцарилась тишина. Зал словно превратился в огромный собор, а затем в него ворвались звуки, которые показались Марии благословением. Она взяла за руки Ренато Чиони – Каварадосси – и Тито Гобби, исполнившего роль Скарпиа, и вышла с ними на сцену. Мария была благодарна за их присутствие; если бы их не было рядом, она могла бы упасть в обморок. Она улыбалась так, словно ее лицо вот-вот треснет пополам, пока поклонники бросали на сцену цветы, а Гобби целовал ей руку. Все понимали, что в этот вечер они стали свидетелями чего-то уникального, что никогда не повторится вновь.

После спектакля Франко пришлось с боем пробиваться в гримерную Марии. Ее окружила толпа доброжелателей, которые соперничали друг с другом в поиске пышных комплиментов. Мария выглядела немного ошеломленной, словно только очнулась от наркоза. Франко протиснулся мимо одного из членов королевской семьи, владельца газеты и известного театрала и подошел к ней.

Он ничего не сказал, просто опустился на колени и поцеловал ей руку.

– Даже в самых смелых мечтах я не мог представить, что ты будешь так хороша, carissima. Никто и никогда не сможет превзойти твою Тоску.

В глазах Марии заблестели слезы, и он понял – как он мог не понять? – почему она плакала. Это совершенное исполнение, этот великий художественный триумф, с которым никто и никогда не сможет сравниться, означал, что теперь она всегда будет оглядываться назад. Ее актерские способности никуда не исчезнут, но голос постепенно начнет терять силу, пока не превратится лишь в отголосок былой славы.

Он сказал:

– Знаешь, cara, лучшим моментом для меня были последние пять минут второго акта, когда ты расставляла свечи вокруг Скарпиа. Ты – великолепная актриса. Ты не спела ни единой ноты, но никто не мог оторвать взгляд от сцены.

– Возможно, мне следует сняться в немом кино, – сказала она и попыталась улыбнуться.

Дверь открылась, и она с надеждой взглянула туда.

Франко знал, кого она ждала, и знал, что Онассис не появится на пороге.

Глава двадцать третья

Бис!

Авеню Жоржа Манделя, 9 ноября 1968 года

(Через две недели после свадьбы Кеннеди и Онассиса)

Зазвонил телефон. Мария открыла глаза – наступило утро. Она услышала, как Бруна сняла трубку.

– Un momento, signore[38].

Мария почувствовала смесь облегчения и разочарования. С кем бы ни говорила Бруна по-итальянски, это был не Ари. Разумеется, это был не он. Он наслаждался медовым месяцем с вдовой Кеннеди.

Вошла Бруна и включила прикроватный телефон.

– Звонит синьор Пазолини, мадам.

Мария села в кровати. Когда