Дива - Дэйзи Гудвин

она впервые встретилась со знаменитым итальянским режиссером Пьером Паоло Пазолини, он признался ей в вечной любви, и она была очарована. Она, конечно, знала, что, как и Франко, он не интересовался женщинами, но, несмотря на это, в его присутствии она чувствовала дрожь. С тех пор как они познакомились, он умолял ее сняться в его в фильме. Несколько лет назад он видел, как она исполняла «Тоску» в Ковент-Гардене, и предложил ей сыграть Медею в его фильме по пьесе Еврипида.

Мария была поражена:

– Вы не хотите, чтобы я пела?

– Нет, я хочу, чтобы вы играли.

До сих пор это была только фантазия, лишний предлог, чтобы поговорить по телефону. Марии было лестно, что он счел ее актерскую игру достаточно хорошей, чтобы пригласить на роль, не связанную с пением.

Пазолини задыхался от волнения:

– Мне очень жаль. Мария, мне следовало позвонить раньше по поводу этой ужасной свадьбы, но я был занят поиском денег на наш фильм. И я их нашел.

Сердце Марии бешено заколотилось.

– Итак, ты готова? Сыграть Медею, женщину, которую бросил возлюбленный и которая решает отомстить за свои обиды?

– У меня имеется в этом некоторый опыт.

Пазолини рассмеялся:

– Этот фильм и станет твоей местью, Мария. Ты будешь настолько хороша, что мир удивится, как кто-то в здравом уме мог тебя бросить.

– Может быть.

– Именно так! Пожалуйста, Мария, скажи, что ты согласна.

Мария лежала в постели, обдумывая предложение Пазолини. Мысль о том, чтобы сняться в фильме, приводила ее в ужас. Не будет ни публики, которую нужно завоевать, ни музыки, которая направляла бы ее. Она не знала, сможет ли играть без партитуры. Но какой бы ужасающей ни была перспектива появиться на большом экране, это было не так страшно, как выйти на сцену и плохо спеть. Ей поступало много предложений из оперных театров по всему миру, но Мария знала, что золотых монет больше не хватит на полноценную оперу, и неохотно от всего отказывалась. Она по-прежнему записывалась и давала концерты, но ей не хватало волнения от полного погружения в образ. Она всю жизнь играла других людей, и ей было непросто вжиться в роль Марии Каллас.

Она встала с кровати и позвала Бруну.

– Пазолини хочет, чтобы я сыграла Медею в его фильме. Петь не надо, надо просто играть. Снимать будут два месяца в Турции. В Каппадокии.

Бруна увидела, что впервые после той свадьбы ее хозяйка по-настоящему проснулась.

– Я слышала, что Каппадокия прекрасна.

– Но она очень далеко.

Мария начала расхаживать взад-вперед по комнате. Бруна подняла одежду, которую хозяйка бросила на пол накануне вечером.

– Я не знаю, Бруна. Я больше ни в чем не уверена.

Бруна взяла хозяйку за локоть и подвела к телефону в гостиной.

– Почему бы вам не позвонить синьору Дзеффирелли? Вы же знаете, что он справляется о вас каждый день.

Мария подняла трубку.

– А как думаешь ты, Бруна? Мне стоит согласиться?

Бруна пожала плечами:

– Думаю, вам пойдет на пользу куда-нибудь съездить, мадам. Вы проводите слишком много времени, глядя в окно.

– Как Пенелопа в ожидании Одиссея, – ответила Мария.

Она уставилась на телефонную трубку, словно гадая, зачем подняла ее, и задумалась, что сейчас делает Ари. Голос Бруны прервал ее размышления:

– Вы хотели позвонить мистеру Дзеффирелли, мадам.

Она собиралась попросить горничную выйти и оставить ее в покое, но потом вспомнила фотографию счастливой пары, которая появилась после их свадьбы на Скорпиосе. Ари был в солнцезащитных очках, на круглом и плоском как блюдце лице невесты застыло выражение недоумения. Но ее внимание привлекла не Джеки с нелепым бантом в волосах, как у маленькой девочки, нарядившейся в день рождения, а здание на заднем плане. Простая бело-голубая часовня, в которой она всегда мечтала обвенчаться.

Мария почувствовала прилив гнева. Бруна была права: она не могла провести остаток жизни, глядя в окно, словно Баттерфляй, ожидающая возвращения своего Пинкертона. Она начала набирать номер.

* * *

Франко пришел в тот же день.

– Я, конечно, ужасно ревную, но считаю, что ты должна согласиться. Ты – истинная Медея, – произнес он, прислонившись к мрамору камина.

Мария покачала головой:

– Не знаю, Франко. Я слишком немолода и сомневаюсь в своей фотогеничности.

Франко указал рукой на множество фотографий Каллас, выстроившихся в ряд на пианино.

– Это абсурд.

Мария поколебалась, а потом сказала:

– Если я уеду, он не будет знать, где меня искать.

Франко вздохнул:

– Мария. Он только что женился на другой женщине.

– Да. Но я все еще люблю его.

Франко сел рядом и крепко сжал ее руку.

– Carissima, я должен тебе кое-что рассказать. Это тебя разозлит, но обещай на меня не сердиться. Хорошо?

Мария кивнула.

– Помнишь премьеру «Тоски»? Четыре года назад?

Мария округлила глаза:

– Разумеется, помню.

– Онассис позвонил утром и сказал, что придет на твой спектакль.

– Да. Он ехал в машине из аэропорта. Но потом что-то случилось, и ему пришлось вернуться в Афины. Он позвонил мне на следующий день, чтобы извиниться. Я, конечно, была расстроена – я так хотела, чтобы он был в зале. Но я выступила с таким триумфом, что в конечном счете это не имело значения.

Франко приложил руку к сердцу.

– Мария, когда тем утром я услышал, что ты проснулась с температурой и болью в горле, то сделал единственное, что пришло мне в голову. Я позвонил Ари.

Мария посмотрела на него, ничего не понимая.

– Что ты имеешь в виду?

Франко настойчиво заговорил:

– Я знал, что тебе нужна была причина, чтобы спеть, и кто-то, над кем можно было одержать победу – неважно, Ли или Джеки, он крутил роман с обеими, – но тебе нужно было доказать и ему, и им, что ты не какая-то гейша, ищущая богатого покровителя, а великая, гениальная артистка. Ты хотела показать, что он играет с огнем. Ведь так?

Она пожала плечами:

– Может быть. Я не знаю.

– А я знаю, Мария. Он должен был быть в зале, чтобы ты спела величайшую «Тоску» всех времен. В то утро ты заболела, потому что знала, что он не придет. Я прав?

– Возможно, – ответила Мария.

Франко сжал ее ладонь. И быстро-быстро, словно пытаясь избавиться от тяжкого бремени, продолжил:

– Я нашел его – не спрашивай как – и сказал, что, если он не придет на спектакль, я его убью. Это не произвело на него никакого впечатления, но, когда я пригрозил рассказать прессе о том, что он пытался соблазнить овдовевшую королеву Америки всего через шесть недель после убийства ее мужа, он