Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

сто пятьдесят. Он проснулся с рассветом на полу своей конуры, не понимая: жив он еще или уже умер… В груди стоял могильный холод, словно там давно уже все остановилось, опередив теплившееся еще сознание.

Он попытался пошевелить рукой, рука бесчувственно повиновалась. Живой! Теперь остатки его жизни зависели от того, как скоро найдет он, и найдет ли, оденок. Замирая сердцем, Леха пощупал карман фуфайки. Здесь! В груди его потеплело чуть. Нужно было еще заглотить махом остаток и удержать в себе, чтобы не вырвало. И ждать, когда внутри загорится огонь, побежит по жилам, толкнет сердце, просветлит голову…

Леха вытащил из кармана пол-литру и похолодел от тревожных предчувствий. Карман фуфайки был влажным, а бутылка слишком легка. Так и есть, водка вытекла ночью через свернутую из «Красного Севера» пробку. Леденящий смертный ужас пополз по ногам Лехи, снова захватывая тело и грудь. Голова его глухо стукнулась о грязные доски пола.

Он очнулся от нестерпимой жажды. Внутри на этот раз палило адским огнем. Леха попытался встать, но его бросило на стенку и снова на пол. Сердце подкатило к самому горлу и, казалось, вот-вот вырвется наружу.

Он переждал и толкнул дверь: утренняя прохлада, напоенная ароматами лугов, ворвалась в его убогую каморку. Леха с трудом вывалился на улицу. Мир радовался утру и солнцу. Речная долина звенела птичьими хорами, травы сверкали бриллиантовыми россыпями, туманились низины. Леха пополз к реке, сдерживая рвущееся из груди сердце, оставляя на росном лугу темный след, потом, припав по-звериному, долго пил на приплеске пахнущуютиной воду, медленно оживая.

Леха уже месяц сенокосил на этих заливных лугах, некогда давших славу вологодскому маслу. Раньше луга принадлежали крупному совхозу, и в страдную пору здесь было тесно от тракторов. Потом совхоз развалился, луга перешли в пользование местного населения, и выкашивалась едва ли треть. Густые, сочные травы уходили под снег, луга зарастали, заболачивались. Уже о вологодском масле и не вспоминали.

Клубилась вокруг Лехи роем деревенская неработь да опойки. Сами-то они давно потеряли доверие у стариков, единственного на деревне платежеспособного населения. Едет Леха за сеном, вокруг его трактора человек пять тусуется. Кто вицей со стога снег сбивает, кто трос заводит, кто отмашку дает. Вроде как все при деле, и стакан литошный заработан.

После стакана Леху славить начинают. А доброе слово и кошке приятно. Вывернет Леха из кармана последнюю копейку: «За компанию, говорят, и колобок удавился. Гуляй, народ!» Всех Лехиных трудов достало только на водку. Закусь мануфактурная – рукавом. Вчера снова пили до умопомрачения. Неработь кой как до дому убралась, а Леха в покосной будке, словно бомж, все лето на полу вальком.

…Сегодня нужно было косить бабке Сане Горошине. Пол-лета она на луга бегает, Леху тормошит – успеть бы до осенних дождей траву свалить, высушить да состоговать. Не на кого ей, старой, опереться, не к кому головушку пришатить. Все одна, все одна… Сена не будет – надо козу со двора сводить, а без молока в деревне зимой голодомористо.

Леха с трудом поднялся на ноги, отдышался и побрел к будке. За ней горемыкой стоял Лехин трактор с распахнутыми дверцами и спущенным колесом. Преодолевая разгулявшееся в груди сердце, Леха долго рвал веревку пускача, наконец, луга огласились радостным треском мотора, и по низинам поплыл сизый солярный дым. Пока накачивалось от компрессора колесо, отдыхал. Залез в кабину и снова долго переводил дыхание…

Когда в лугах появилась праздничная бабка Саня в малоношенном мужском пиджаке, доходившем ей почти до колен, красных шароварах, белом платке, с большим еловым батогом в руке и наволочкой за спиной вместо мешка, Леха скосил уже половину бабкиного надела.

Бабка Саня пощупала траву в валке и встала на краю покоса, поджидая трактор. У Лехи вновь расходилось сердце.

– Есть чего в мешке-то? – кинул он взгляд, подрулив, на бабкину наволочку.

– Есть, есть, кормилец. Не тужи. Весной еще брала на рынке у грузинских мужиков. У тех хошь она подешевле. Вот и берегла для тебя, – радостно заговорила бабка, суетливо снимая и развязывая наволочку.

…Унимая внутреннюю дрожь, Леха опрокинул махом стакан вонючей маслянистой жидкости из бабкиной пол-литры, понюхал протянутый хлеб, долго сидел без движения, тревожно прислушиваясь к себе.

– Езжай, езжай, кормилец, – торопила его бабка – Докосишь, так ищо выпьешь.

Леха пустил по покосу трактор, застрекотала косилка, трава покорно падала в валок, и сердце старой крестьянки ликовало. Но что-то в один миг в этом мире переменилось. Она подняла голову и увидела, что трактор потерял управление и едет сам по себе в сторону реки. Вот он взбежал на пригорок, накренился, и из открытой дверцы тяжело вывалилось уже холодеющее Лехино тело.

Жаркое солнце выкатилось из-за леса, и задымились маревом росные некошеные луга…

Глава 16. Последний приют бабки Горошины

Всему в этой жизни свой срок. Железо и то ломается от усталости, не то что человек. А бабке Сане Горошине на восьмой десяток круто повернуло. Из них двадцать в колхозе на свинарнике, двадцать в лесу сучкорубом, да все шестьдесят на своем подворье. Сорок семь быков выращено этими вот болезнью скрюченными руками, выращено и государству «сдадено» считай что безвозмездно. Бычки те на сберкнижке прописаны были, кто и где сейчас этих бычков пасет, неведомо бабке. Санькиных сбережений теперь и на похороны не хватит.

Всю прошлую зиму Александре Титовой недужилось. Воды с колодца на коромысле натаскать – испытание, сена с подгорья в корыте привезти – мука.

– Задний мост у меня полетел, а запчастей не наделано! – жаловалась она соседям. По утрам все реже и реже курчавился дымок над ее избушкой, а к февралю и вовсе перестала бабка смогать невеликим своим хозяйством управлять, слегла.

Лежит бабка Саня в холодной постели своей, прежнюю жизнь поминает. Худого-то и не помнится, вроде, только хорошее на ум падает.

Быки поминаются. Таких быков, как у нее, ни у кого в округе не бывало. Не быки, слоны чистые. Сам председатель колхоза Жданов, куда бабка быков сдавала, приезжал в деревню и признавал бабкино первенство.

Кому не лестно? В «полукамоднике» у бабки еще и грамота Почетная от колхоза «За большие трудовые достижения в области производства сельскохозяйственной продукции». Было пороблено! В глаза людям не стыдно поглядеть…

Закружилась у бабки голова от добрых мыслей, только забылась во сне, как слышит, на коридоре ведра пустые загрохотали, притвор дверной стукнул.

Васька вражина, рожа «хермерская», на пороге проявился. Глазами по углам зыркает.

– Кой леший принес! – буркнула бабка. – Нихто и не звал…

– Ты