Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

Никто в этой жизни Мишку не любил. После ремесленного гулял он с девицей и даже целовался, а как ушел в армию, так тут же любовь его выскочила замуж за приезжего с Закарпатья шабашника и укатила с ним навсегда.

А после армии была работа в лесу, да пьянка в выходные. Парень он был видный и добрый, а вот девиц рядом не случалось, остались в Выселках одни парни, девки все по городам разъехались. Тут поневоле запьешь! Уж лучше бы ему родиться бабки Саниным козлом! Сидел бы себе на печи да картошку чищеную ел. Ишь, в кабинете ему студено!

Мишке стало так нестерпимо жалко самого себя, что горючая слеза закипела на глазах и упала в еловый лапник.

…Ночью он вышел из избушки, все та же песня гремела на даче и стократным эхом прокатывалась по Барсучьему бору:

Путана, путана, путана,

Ночная бабочка, но кто ж тут виноват?

Столетние сосны вздрагивали под ударами децибелл и сыпали с вершин искрящийся под светом луны снег. Луна светила, словно прожектор. В необъятной небесной бездне сияли лучистые звезды, и ночь была светла, как день.

Мишку будто магнитом тянуло опять к даче, музыке и веселью. И он пошел туда под предлогом перепроверить вершу. Ее могли сбить, когда ныряли в прорубь, или вообще вытащить на лед.

Директорская дача сверкала огнями. С берега Мишка видел в широких окнах ее сказочное застолье, уставленное всевозможными яствами. Кто-то танцевал, кто-то уже спал в кресле. Вдруг двери дачи распахнулись, выплеснув в морозную чистоту ночи шквал музыки и электрического сияния.

Мишка увидел, как кто-то выскочил в огненном ореоле на крыльцо, бросился вниз в темноту, заскрипели ступени на угоре, и вот в лунном призрачном свете на льду реки он увидел девушку, одну из тех трех, что были тут днем. Она подбежала к черневшей полынье, в которой свивались студеные струи недремлющей речки, и бросилась перед ней на колени.

Мишка еще не видывал в жизни таких красивых девушек. Волосы ее были распущены по плечам, высокая грудь тяжело вздымалась, и по прекрасному лицу текли слезы.

Вновь распахнулись дачные двери, и на крыльцо вышел мужчина:

– Марго! – крикнул он повелительно. – Слышишь? Вернись! – Видимо, он звал девушку, стоявшую сейчас на коленях перед полыньей.

– Маля! – повторил он настойчиво, – Малька! Забирайся домой. Я устал ждать.

Девушка не отвечала. Мишка слышал лишь тихие всхлипывания. Мужчина потоптался на крыльце, выругался и ушел обратно. Девушка что-то прошептала и сделала движение к полынье.

Мишке стало невыносимо жалко ее. Он выскочил из кустов и в один миг оказался рядом с девицей.

– Не надо! – сказал он деревянным голосом. – Тут глубоко. – Девица подняла голову.

– Ты кто? – спросила она отрешенно. От нее пахло дорогими духами, вином и заграничным табаком.

– Мишка, – сказал он волнуясь.

– Ты местный?

– Живу тут. В лесу, – все так же деревянно отвечал Мишка. Девица вновь опустила голову.

– А я Марго. Или Маля. Путана.

– Это стриптизерша, что ли?

– Да нет. Путана.

Мишка не знал значения этого слов и решил, что путана – это фамилия девицы.

– Ты, это, не стой коленками на льду-то, – предупредил Мишка. – А то простудишься.

Девица вдруг заплакала, и плечи ее мелко задрожали. Мишка, подавив в себе стеснение, взял ее за локотки и поставил рядом с собою.

– Слышишь, Мишка, – сказала она вдруг и подняла на него полные горя прекрасные глаза. – Уведи меня отсюда. Куда-нибудь.

И Мишка вдруг ощутил, что прежнего Мишки уже нет, что он весь теперь во власти этих горестных глаз. И что он готов делать все, что она скажет.

– У меня замерзли ноги, – сказала она. – Погрей мне коленки. – Мишка присел и охватил своими негнущимися руками упругие колени Мали. Ноги ее были голы и холодны. Мишка склонился над ними, стал согревать их своим дыханием.

– Пойдем, – скоро сказала она. – Уведи меня отсюда скорее…

Они поднялись по тропе на угор. Неожиданно для себя Мишка легко подхватил ее на руки и понес к своему лесному зимовью. А она охватила его руками за шею, прижалась тесно к Мишкиной груди, облеченной в пропахшую дымом и хвоей фуфайку, и затихла.

Когда Мишка добрался до избушки, девушка уже глубоко спала.

Он уложил ее бережно на укрытые лапником нары и сел у окошечка, прислушиваясь к неизведанным чувствам, полчаса назад поселившимся в его душе, но уже укоренившимся так, словно он вечно жил с этими чувствами и так же вечно будет жить дальше.

Маля чуть слышно дышала. Ночь была светла, как день. За окошком сияла прожектором луна.

Рассказы

Баня по-черному

К нам в гости должна была приехать бабушка Маша, и моя мать, чтобы встретить родительницу по всем правилам, с раннего утра отправила нас с отцом в Сельцо натопить пустующую баню.

Там, на берегу реки, оставалось несколько строений от старинной деревни Сельцо, предназначенной было к расселению из-за подтопления Рыбинским водохранилищем. Вода поднялась довольно высоко, но не тронула жизненного пространства деревни. Но люди из деревни уехали в большое Затеряево, стоявшее в полукилометре на угоре, и перевезли свои дома.

Осталось несколько сараев да баньки на берегу ручья, бравшего начало на Каменном брусничном болоте. Подошедшая вода Рыбинского водохранилища превратила этот ручей в широкий и глубокий залив, на котором и стояло несколько скособоченных бань да болтались на привязи рыбацкие лодки.

Мы тогда только переехали в деревню, и не было у нас ни своего дома, ни тем более бани. Отец был учителем, а тогда учителя в деревне были в основном приезжими. Приходилось снимать комнаты в крестьянских домах. И мы снимали. Я в ту пору в школу еще не ходил.

Тогда мы жили в переду дома бабки Марьи Масяевой. Сама она занимала большую половину, в которой стояла кровать с горой подушек и подзорами по низу, большой стол с самоваром и лавки вдоль стен.

Да еще в этой половине была русская печь с закутом, где бабка по утрам гремела чугунами и ухватами. Бани не было и у Марьи. И поэтому Марья Масяева мылась в русской печи. Заметёт, бывало, угли и золу, настелет соломы, скинет сарафан на лавку и ныряет в черный зев печи. Потом кричит мне оттуда:

– Ну-ка, Толькя, подай мне фонарь!

Я со страхом подавал бабке в эту жаркую кирпичную пещеру «летучую мышь». Бабка была точь-в-точь сказочной Бабой-ягой. Худая, как доска, руки