Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

Тут зашел отец с вязанкой, и страхи мои исчезли.

– Давай поторопимся, – сказал он, – нарви с поленьев бересты, затоплять станем.

Скоро под камнями занялся огонек, а отец наносил в котел воды с залива. Дым уже клубами валил из дверей бани, и мы довольные пошли к заливу.

Отец помог насадить мне червяка и забросить удочку, а сам спустился ниже по ручью и забрался с саком в воду…

Поплавок у меня смиренно лежал на воде, червяком моим никто не заинтересовался. А вот в стороне отца то и дело слышались плеск воды, удивленные возгласы, которые сменялись радостными восклицаниями.

Я положил удочку и побежал полюбопытствовать, что же там происходит?

Отец продвигался по заливу по пояс в воде, подставляя сак под заросли кувшинок и осоки, загоняя палкой в сак рыбу. На поясе у него была холщевая сумка, в которую он опускал щук, плотву, окуней, попадавших в чупу. Я забыл свою удочку, завороженно наблюдая за удачливостью отца. Краем глаза я еще видел дымившую на берегу баню, другим краем другого глаза – тропку, убегавшую в деревню со скотным двором на краю ее. Но скоро я обо всем забыл, все внимание мое было привлечено происходившим действом в заливе.

Отец достал, наверное, десятую щуку из чупы, сумка его, висевшая через плечо, огрузла.

И тут на другом берегу ручья появился колхозный печник Андрей Ехремов. Жена у него тоже учительствовала в школе, преподавала математику, Андрей тоже когда-то учительствовал, вел уроки труда, но из-за пристрастия к спиртному ушел в печники. На фронте потерял глаз, носил на глазнице белую повязку. Вот удивительно, работа у него была грязная, печная: с глиной, сажей, копотью, а повязка оставалась всегда белоснежной. Он и говорил не так, как все остальные колхозники.

– Вот, история какая, милейший, – говорил он, обращаясь к собутыльнику. – Не соизволишь ли ты, уважаемый, сходить в кооперацию…

Они жили до нас, пока строили свой дом, у той же Марьи Масяевой, и их дети по привычке бегали к нам. Бабка хвалила их:

– Вот ведь какие робятишка смиренные у Ехремовых. Пришли и сидят, как вкопанные. Не то что этот балмаш, – показывала она на меня.

Я был обыкновенным мальчиком. Только однажды вышла промашка: приморозил к скобе язык. Бабка отливала меня кипятком. Наверное, она устала от квартирантов и их детей, с которыми приходилось нянчиться.

Как-то привел Ехремов к ней дочку поводиться, куда-то они уезжали. И вот с дочкой и случилась оказия. Девчонка пошла в туалет на мост, так называли у нас коридор, и упала с рундука в выгребную яму. Не доглядела старая.

Как она упала, как ее бабка вытаскивала, как отмывала, я не видел, потому что гулял в это время на улице. Но, чтобы оправдать себя, старая взяла грех на душу и сказала и моим, и чужим, что это я спихнул Ехремовскую дочку в дыру.

Досталось же мне ни за что, ни про что…

И вот Андрей Ехремов появился на берегу.

– Вот какая история, милейший, – сказал он отцу. – Сегодня у нас с мужиками торжественный момент. Завершили стройку, в кооперацию сходили и размечтались об ухе. Прошу, милейший, поддержать наш стол рыбкой.

Вся деревня знала о том, что колхозные плотники строили при коровнике прируб: там был водогрейный котел с мойкой бидонов, бытовки с невиданными в деревне душевыми и «красный уголок». Ждали, когда это новшество заработает на дворе.

Отец оставил рыбалку и выбрался на берег. Он снял мешок и вытряхнул его содержимое на траву. Пятнистые зеленоватые щуки заплясали на лугу, язи разевали рты, трепетали окуни и плотва…

– Вот, выбирайте сколько вам надо. Для хорошего дела не жалко. А можете все забирать, мы с Толькой еще наловим.

– Правда? – Отец повернулся ко мне.

– Ну, раз так, то и вас к нам приглашаю, голодные тоже, как я понимаю. У нас вода уже в котле кипит, осталось рыбу добавить. А почищу я ее здесь, – заговорил радостный Ехремов.

– Да мы вот баню топим…

– А что баня, милейший? Топится и топится сама. Ей еще часа два надо, чтобы прогреться. На полчасика прибежите, похлебаете и назад. Вот какая история… – развеял сомнения, возникшие было у отца, Ехремов.

Мы вместе почистили рыбу, намыли ее, порезали и сложили в ведро, с которым пришел печник.

– Так что сразу и приходите, милейшие, – сказал Ехремов и пошел к скотному двору.

Мы с отцом переложили оставшуюся рыбу в мешке крапивой и притопили его у мостков, привалив камень, потом добавили дров в бане, которая все еще не прогрелась, а полна была едкого дыма, и пошли. Но едва мы перешли по бревнам ручей, я вспомнил про свою удочку.

– Я сейчас, – сказал я отцу, – ты иди, я догоню, я только червяка проверю.

И я вернулся.

Червяк на крючке был не тронут. Он все еще сохранял живучесть, и я решил снова перезабросить удочку, может быть, и мне повезет…

Я снова закинул свою снасть и побежал было за отцом, как меня остановила открытая дверь бани, из которой валил дым.

– Так она, – подумал я, – никогда не согреется. Надо дверь закрыть, – и я закрыл плотно банную дверь и бросился догонять отца.

…Коровник был пуст и пах какой-то химией. Под его сводами летали говорливые ласточки и ворковали голуби. Коровы теперь даже ночевали на пастбище.

А вот в новом Красном уголке волнующе пахло стружками и было людно. Здесь сидело человек пять плотников, которыми заправлял сухопарый высокий старикан Василий Столяров. В деревне жена, бабка Лукерья, в глаза и заглазно почему-то называла его «Старым кобелем». Почему, я уточнил много позже.

Здесь был наш знакомый печник Ехремов…

Здесь был молоковоз Петя Фунтиков, который был знаменит тем, что ловко сочинял про деревенский народ и колхозные происшествия куплеты. Некоторые я и до сих пор помню, несмотря на их нецензурность. А может, потому и помню. Вот я сейчас сижу и маюсь, уж очень хочется привести здесь хоть пару строк. Напишешь – нехорошо, но и не напишешь – тоже плохо. Так и уйдет в прошлое та самая деревенская правда, которая не терпит цензуры. Из песни слова не выкинешь. Решил написать. Где этого слова не хватит, догадывайтесь сами:

Сыроварки-девки манки,

Про… и бачки и банки…

Потом обиженные сыроварки-девки в отместку ему стали петь в деревенском клубе:

Петя Фунтиков один

Осушил «Столичную»,