Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

До школы меня мыли в бане вместе с женщинами, и я имел возможность разглядеть отличительные особенности их строения. Но вообще, что мог я видеть в то время? Что мог понимать в женщинах? Откуда мне было знать, что бабка Марья выкормила этой грудью семерых мужиков, которые потом сгинули в пучине войны. Что эта ее худоба – свидетельство невозможных трудов на благо колхоза и родины.

…Скоро по приезде у меня появился в деревне дружок Юрка Сироткин, он был меня на год если помладше. Мать у него работала в дорожном управлении рабочей. Каждый день она ходила с бригадой окапывать канавы.

Юрке было уже пять лет, а он все еще сосал у мамки титьку. И вот вечером возвращаются с работы бабы, только в деревню войдут, а Юрка тут как тут. Бежит, рубаха трепыхается… Штанов нет… Пипира трясется:

«Мамка, б…ь, титьку давай! Ись охота…»

И вот с этим Юркой, который у мамки титьку сосал почти до школы, мы ходили, спустя всего года три, подглядывать в баню за девками.

Кто из нынешних мужиков, выросших в деревне, не ходил подглядывать в бани? Вот и мы с Юркой пошли по зову просыпающегося древнего инстинкта.

Дело было под вечер, темнело уже, когда мы прильнули к банному окошку. Видно было плохо, то и дело ухала каменка, и баню заволакивали клубы пара. Кое-как угадывались при свете керосинового фонаря будущие деревенские невесты, взрослые тетки и одна старуха по имени Опросинья, первая колхозная пенсионерка.

Раньше пенсию-то в колхозах не давали, а с начала 60‑х пенсию начали огребать и колхозники. Я даже помню разговоры в деревне:

– Надо же, Опросинье-то положили пензию в шесть рублей ежемесячно…

Все наши деревенские старухи работали в колхозе, не покладая рук, даже при пенсии. Вот и Опросинья ходила в овин сортировать зимами лен, а летами этот лен теребить да со стлищ поднимать. И все была в передовиках.

И вот эта передовица бабка Опросинья, первая покинувшая баню, застукала нас с Юркой у окошка и отстегала по ногам крапивой. Хорошо хоть не рассказала родителям. А то была бы нам взбучка, прежде всего мне.

– Ну, и что ты там наглядел, сынок? – спросила бы меня мать и добавила к крапиве вицы.

Уже в нынешней взрослой жизни был у меня разговор со старой крестьянкой:

– Константинович! Скажу тебе, что люди теперь другие стали. Придешь ежели в баню, так бабы-то все толстомясые, отъелись, аж трясется все. А раньше: худоба на худобе. Все изработанные, шкелеты одне…

Думаю, так и есть. В нашей большой деревне тушистых-то людей и не было. Одна моя мать была пофигуристей, наверное, ей по должности было положено: жена директора школы. Да и та летом на сенокосе фигуристость эту теряла. Да наша соседка бабка Домна дородна была. Но она, видимо, болела чем-то.

А вот муж ее, дедко Константин, он еще из 19 века рождением, был жилист, сухопар и, несмотря на свои восемьдесят, сохранял молодцеватую стать. Бывало, гонит во всю прыть лошадь, стоя в телеге ондреце. Рубаху, порты ветер парусит, а он, как римский цезарь в колеснице, не шелохнется.

Но я как-то далеко уклонился от темы.

…Я уже говорил, что к нам в гости приезжала бабушка Маша, и моя мать, чтобы встретить родительницу по всем правилам, с раннего утра отправила нас с отцом в Сельцо натопить пустующую баню.

Мы обрадовались этому поручению, а отец не меньше меня, потому что появилась возможность порыбачить, пока топится баня.

А рыбы в реках было в ту пору столько, что все наши водоемы можно было представить гигантским садком, в котором нагуливали жир огромные рыбьи стада.

На вечерней зорьке мы бегали порой на мельничную запруду и в лучах заходящего солнца наблюдали, как по протоке в омут поднимаются косяки плотвы, каждая размером не меньше крупной селедки, то ленивые лещи проплывали на кормежку, то пробегала разбойничья стая красноперых окуней.

Посидеть же с удочкой удавалось редко, потому что в деревне у отца было много работы, нужно было поднимать огород, ремонтировать школу, думать о собственном жилье.

И вот удача. Мы вышли из деревни вместе с деревенским стадом, когда в низинах еще висели клочья тумана, пересекли поскотину и дымящий влагой ручей по бревнам, перекинутым через него.

Отец нес за плечами вязанку березовых поленьев, а я удочки и сак для отца.

Про сак нужно рассказать отдельно.

Сак представлял из себя черемуховый лук высотой метра в полтора, на который была натянута по низу тетива и мелкая сетка с чупой метра на два длиной.

Ловля саком была нашим родовым искусством. Более я никогда в жизни не встречал людей, владеющих этим методом рыбной ловли. Но он был настолько эффективным, что отец часа за два умудрялся наловить большую бельевую корзину рыбы под перевесло. Не зря же мужики звали его колдуном. И я тоже умею ловить рыбу саком, но ни разу мне не доводилось с его помощью ловить в таких объемах рыбу.

На уху с полведерка мелочевки наловить могу. Но таких щук, налимов, язей, каких лавливал мой отец саком, мне в чупу ни разу не попадало. Да, наверное, они ушли из наших малых рек, загрязненных стоками животноводческих ферм, удобрений и ядохимикатов.

…Сердце мое летело впереди меня. Хотелось как можно скорее размотать удочку и забросить крючок с выползком в парящую гладь залива. Но нужно было прежде затоплять баню.

Я первым с осторожностью открыл банную дверь. Баня с покосившимся полком и хлябающими половицами, черными от копоти стенами, огромной горой камней, также прокопченных, внушала страх.

Накануне у бабки Масаевой по заведенному в деревне обычаю сумерничали ближайшие соседи, обсуждая деревенские новости. И бабка рассказывала историю про какого-то мужика из-за реки, который принес в свою баню кованый крест от разрушенной и поверженной церкви и положил на него камни…

– И вот, крещеные, – рассказывала бабка, – пошел он мыться. А поздно пошел, к ночи, только напарился, намылся, как вдруг словно кто-то дунул в бане-то. Коптилка у него заморгала и погасла. Темно. Он к дверям. Торкнулся, а двери не открываются… Он с разбегу – намертво стоят… Он в окошко, хотел стекло разбить, а стекло, как железное, не поддается…

Утром нашли его на пороге, двери настежь, а он уж бездыханной… Так баню ту и забросили…

Я с опаской оглядел