Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

Я спрыгнул с телеги и подобрал котелок. Ельцы метались в колее так, что вода ходила буруном.

– Ты не журись… – успокаивал меня дед Василий – Такую ли рыбу станешь ловить? Ведь в Улому идешь… Там щуки сами в лодки прыгают. Разгонится иная за как-небутной плотвицей и – раз в лодку. Ко мне сколько раз залетали… Оставь этих ельцов. Пусть их плавают. А мы вот чего сделаем, – оживился старик. – Видишь, мужик с удочкой идёт. Это из нашей деревни. Отпускник городской. Бездельем мается. Вот мы и предложим ему порыбачить на дороге.

Дед слез с телеги и церемонно поклонился отпускнику.

– Петр Иванович! Доброго здоровьица! Никак рыбку удить?

– Да вот на Круглое озеро решил сходить, – отвечал рыбак.

– Экую-то даль! – удивился Эрятов-Андреев. – Да теперь рыба в каждой луже плодится.

– Ну! – возразил отпускник. – Мне, кажется, не стало у нас рыбы и в реке.

– Ловить надо умеючи! – уверенно перебил его старик. – Да я тебе вот тут на дороге поймаю! Гляди!

Дед опустился на колени и ловко выхватил из колеи толстого ельца.

– Понял? Становись тут вот на колини и лови, тут их много, а нам недосуг. Рыбка да рябки – потеряй деньки.

Рыбак нерешительно опустился на колени, но тоже поймал ельца, потом второго, третьего. Он так увлекся, что перестал воспринимать реальность.

Тут подошла из деревни старушка с кошелкой, видимо, правила в магазин. Остановилась.

– Чего же ты тут, батюшка, Петр Иванович, делаешь на колинях-то? – спросила она испуганно отпускника.

– Чего-чего, рыбу ловлю, – отмахнулся тот, вытаскивая очередного ельца.

– На дороге? – Бабка перекрестилась и торопливо посеменила дальше.

Эрятов-Щербаков взмахнул вицей, и мерин послушно тронул повозку. Рыбак все стоял на коленях, таская из колеи моих ельцов.

– А я тебя, парень, вычислил, – сказал дед Василий на подъезде к деревне. – По портфелю. Ты, верно, как-небутный палнамоченный, командированный, стало быть. А коль так, так давай чай заходи пить. С пирогами… У меня Груня большая мастерица на пироги.

…Дом Эрятова стоял на краю деревни, почти к самым огородам подступала река. На берегу ютилась ветхая прокопченая баня. А у причала в две доски качалась на волнах смолёная весельная лодка с мотором на корме.

– Скоро уж за брусничей поедем, – сказал Эрятов. – Я знаю на той стороне болото, так там хоть лопатой греби этой брусницы. Я как-то по один год с внуком три мешка за день нагреб, еле вытащили, – похвастал старик. – Так мы за сезон натаскали столько ее, что хватило крышу перекрыть да еще и «Ветерок» купили к лодке.

А на этой стороне – грузденье, – показал дед в сторону темного ельника, подступавшего к полям. – Как зимой достанешь из-под пола кадочку, а они, этакие колеса, словно в студне плавают в рассоле. Ты его вилкой наживишь – да на зуб, а он, ядреный корень, хрустит, как снег на морозе… Да с картошечкой его, а картошечка с маслицем да с лучком… Вот приезжай к нам в конце-то месяца, так и пойдем по грузденье…

Мерин повернул во двор и остановился напротив крыльца.

– Груня! – закричал старик. – Загревай самовар. Гостя привез.

– Нет-нет, – уперся я. – Не могу, нет времени, к вечернему парому на Уломе успеваю.

Надо заметить, что в свои восемнадцать я был довольно стеснительным парнем. Деревенское воспитание.

У нас, например, если ты пришел в избу к кому-нибудь, а семья садится за стол, то тебя обязательно пригласят отобедать вместе. Но нужно знать при этом нормы приличия. И если ты тут же сядешь за стол, то это будет неприличным. Если тебя вторично зовут за стол, то и тут ты должен отказаться:

– Спасибо, только что дома из-за стола…

И если в третий раз звучит приглашение, то это уже серьезно тебя хотят видеть за семейным столом.

После третьего приглашения можно соглашаться:

– Ну, ежели ложечку-другую отведать вашего варева…

Дедко Эрятов во второй раз позвал отобедать, но я опять отказался, хотя есть хотелось изрядно. Откуда мне было знать, что в этой деревне, стоявшей на древнем водном пути – пролетарские порядки, а деревенские традиции во многом утрачены. И второй мой отказ дедко воспринял всерьез.

– Груня! – снова крикнул старик. – Недосуг, слышишь, парню. Неси корзину с пирогами. Он ее Борьке отнесет на Ковжу.

…В одной руке у меня была корзина с пирогами, завернутыми в холстину, в другой – желтый портфель с сельскохозяйственным справочником и привязанным к ручке пустым котелком. День клонился к вечеру. Я шагал сырым ельником, из которого несло грибной прелью и зреющей болотной ягодой.

До переправы было еще километров восемь, а я уже отчаянно хотел есть. И как назло из корзины исходил такой густой манящий запах пирогов, что я боялся не устоять, усесться на первый же пенек и положить конец этим запахам.

Но я устоял и не тронул посылку с пирогами. Несколько горстей доспевающей брусники и переспевшей голубики уняли голод и прибавили сил. Я зашагал дальше.

Солнце уже касалось вершин далеких елей, когда я вышел к полноводной, казалось о чем-то задумавшейся реке. Река играла закатными красками, а на ее глади густо плавились круги от жировавшей на зорьке крупной рыбы.

– Вот она, сказочная Улома! – подумал я. – Спряталась от чужих глаз, скрылась от дымной цивилизации и благоденствует в этом лесном краю, полном не только груздями и рыжиками, клюквой и брусникой, но и красным зверем, замшелыми елками и соснами в два обхвата…

Я стал вглядываться в очертания противоположного берега. Ничего, похожего на паром, там не было. На моем берегу дорога кончалась, загадочно уходя в воду, и не было здесь никаких признаков причала. Даже столбика, на котором бы могла висеть бумажка с расписанием переправы.

Похоже, Улома никого к себе не ждала и не приглашала.

Я помаялся на берегу с полчаса, дневной свет быстро таял, от леса побежали густые черные тени, но паром ни выше по течению, ни ниже не появлялся.

Положение было отчаянное.

И я, подавив стеснение, стал кричать, сначала тихо, но потом уж во всю глотку:

– Перевезите! Кто-нибудь! Перевезите!

Никто не реагировал на противоположном берегу. Мой призывный клич не нашел там ни малейшего отзвука.

Так я прокричал еще с полчаса, и уже начал подумывать, как мне организовать здесь ночлег, но тут шедший сверху катер «Прогресс» под «Вихрем», развернулся и подкатил ко мне. В катере сидели два мужика в расправленных бродовых сапогах.

– Садись, что ли, перекинем, – сказал один.

– Корреспондент? – сказал второй, кивнув на мой портфель.

Я с радостью забрался в пропахший рыбой катер. В носовом