Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

Так ведь это на раз. На три дня, неделю… А мужики те жили с Надей Глухой. И подолгу жили.

Занесет ветром невзгод в деревню мужичка бесприютного, глядишь, он уже у Нади Глухой в заулке копошится.

Счастливая Надя бегает по деревне и хвастает новым мужичком:

– Так ведь на ручке у него цельную ночь и сплю. На ручке.

Забежит счастливая к загрустившей вдове Вере Загоскиной. Уж та красавица, так красавица. Коса в руку толщиной, походка королевская, мужики к ней по ночам в ворота стучали чуть не каждую ночь, так она то одного, то другого так огреет поленом, что отпали желающие по ночам харабродить к вдовой красавице от собственных жен.

И вот страхолюдная Надя Глухая идет к красавице Вере с чувством превосходства сначала, а уж потом, когда видит, что Вера не соперница ей в любовных делах, с сочувствием:

– Не знаю, Вера-матушка, как ты без мужика и живешь?

– Да вот так как-то и живу, – отвечает смиренно Вера.

– А вот я не могу. Ежели у меня мужик какой запьет, так я вся изведусь…

…Было это уже в конце девяностых. Деревня пала за ненадобностью, обветшала, народишко какой был – повымер, какой в силах еще оставался, до города подался. Осталось с десяток стариков да Надя Глухая, да Вера Загоскина, самая молодая. Она все еще службу справляла на почте, пока ее не закрыли в порядке оптимизации.

Все еще вдовая Вера да овдовевшая Надя Глухая. Но Надя, как бы теперь сказали, в активном поиске. Последнего своего мужичка, спившегося вконец печника, Надя схоронила, и больше никого в поле ее колдовского зрения не попадало.

Однажды Вера разбирала почту, которую привезли из района. Почти все деревенское население было тут. Много ли по осеням в деревнях развлечений. А тут почту привезли.

Писем, кроме официальных бумаг, не было. Вера уже хотела убрать эти бумаги в стол, как из них вывалилось застрявшее письмо.

Письмо было адресовано ей…

«На почту д. Васькино. Заведующей Загоскиной Вере Николаевне. Передать самой привлекательной и одинокой женщине». На конверте веселые космонавты махали землянам руками. Ниже на адресе отправителя стояли какие-то странные цифры и буквы: «ОЕ 256/17». И еще: «Пятый отряд Афанасию Коту…»

Вера прочитала последние строчки вслух в полном недоумении.

– Что это за ОЕ? Кто такой этот Кот? – спросила она сама себя.

Обступившие стол старушки напряглись.

– Читай, Вера-матушка, читай! – загомонили они.

Вера подняла от письма глаза.

– Вот еще, читай. А может быть, там какой секрет? Может быть… я и есть та самая привлекательная и одинокая.

– Так ты и есть! – с жаром подтвердили старушки. – Мы то, чего, пенсионеры, старые кислые грибы. Вон только ежели Надька Глухая. Да и та ни лекана не слышит.

– Может, какой мужик для тебя объявился. Читай. Все равно в деревне не скрыть ничего. Вперед тебя самой вызнают, – загундосила Надя Глухая.

Вера вскрыла письмо.

– Здравствуй, дорогая незнакомка, – писал кто-то аккуратным почерком. – Я знаю, что ты так же одинока, как и я. Как бы я хотел найти тихое пристанище в глухой деревеньке рядом с доброй и симпатичной женщиной, чтобы сделать ее жизнь чуточку, хотя бы чуточку, лучше и счастливее.

Вера перевела дыхание. На глаза ее неожиданно навернулась слеза. Вот уж двадцать лет мыкает она одна-одинешенька вдовью долю. Детки уже выросли, уехали на города. А она со своей красотой пропадает среди старух, не видя мужской заботы.

– Ой, как упевает, – сказала бабка Соля, которой уже катило под девяносто. – Сразу видно, хороший человек. Была бы я помоложе, так, девки, не видать бы вам этого Кота. Я, бывало, как одену сарафан да передник браной, да брови начерню, губы свеклой натру, так парни меня за пятнадцать верст бегали глядеть.

– Помним, как жо, – подтвердили старушки. – Ты, Соля, на всю округу слаутничей была.

– А досталась вот бирюку-бирюком, на слово скупому да жадному. Молчит, да только глазищами зыркает, там все, как осы злющие в дому-то у него. У них в семье чай и тот с волнушками пили… – вновь заговорила Соля.

Унять ее было нелегко.

– Прожила я у них ровно две нидили, а потом собрала приданое в узелок да домой, бухнулась в ноги родителям:

– Не примете, так лучше в реке утоплюсь, а назад не вернусь…

– Погоди ты, Соля, – наконец, остановили ее. – Слыхали сто раз твою историю. – Послушай лучше, чего дальше этот Офонасей пишет.

– Читай, Вера-матушка!

Вера снова принялась читать:

– Так случилось, дружок мой, что мне пришлось сражаться за справедливость. И эта борьба закончилась для меня катастрофой. Я был обвинен в том, чего не совершал, и упрятан за решетку…

На этих словах Вера поперхнулась и отложила письмо.

– Я все поняла, – сказала решительно она. – Я слыхала про эти отношения по переписке. Мне такой пассажир не нужен.

Старушки на почте загомонили.

– Ну-ко ты, родимый, из казематки написал. А ей, вишь, не нужон.

– А может, и впрямь хороший человек. Обидела власть.

– Много их там, на зоне хороших, нам эти разбойники в деревне не нужны. Ну-ка, станет по старухам харабродить, напьется и погонит всех прочь…

И тут Надя Глухая, непривычно тихая сегодня, резко оживилась.

– Дай сюды это письмо, – загундосила она на всю почту. – Это письмо мне писано… Вишь, сказано: «Самой завлекательной и одинокой…» Может, я не самая красивая, но одинокая точно, – припечатала она.

Она ловко выхватила письмо из рук почтарихи.

И ушла, хлопнув дверью. Вместе с письмом.

…Отстояли в деревне мокропогодные октябрь и ноябрь. В декабре со снегопадами и морозами прикатила зима, отлютовала в январе, а уж февраль привел за собой метели и снеговеи. Занесло в деревне дома под самые брови, раскатали вьюги белоснежные холсты в лугах и поскотинах, реки замели, старые мельничные плотины и омута, от дорог и тропинок одни еловые ветки остались торчать…

Да что зима деревенскому человеку, если колодец в крыльце, дрова в дровянике, мука в ларе… Пеки себе пироги да самовар наставляй по три раза на дню.

И вот таким метельным февральским днем пробрался из района в Васькино незнакомый человек. Был он высок ростом, плечист, молод еще. Из-под шапки, какие обычно носят арестанты, сверкали внимательные черные глаза, словно облитые маслом. На нем были кирзовые сапоги и новая фуфайка, за плечами был почти пустой вещмешок.

Бабка Соля первой его заприметила, потому что ее дом был первым или крайним.

– Уж не Офонасий ли это Кот? – сказала она