Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

– А паром ушел на ночную стоянку, – сказал первый рыбак. – Чего ему ждать, ежели к нам одна-две машины в день приходят, да и то по звонку.

Он дернул шнур стартера, и через три минуты я уже выбирался на колхозный берег.

Катер ушел. Я огляделся в уходящем вечернем свете.

На меня хмуро глядели посадки крестьянских домов, ни в котором из них света не было. Предыдущая удача ничем не улучшила моего положения.

Но вот я заметил, что на угоре загорелись ярко огни в окнах большого дома, двери которого были полы и выплескивали в мир радостное сияние.

О! Это был деревенский клуб. Я тоже вырос в таком же типовом деревянном клубе, который, наверное, класса с шестого перешел в наше распоряжение. С радиолой, заезженными пластинками, разбитым бильярдом.

И я поспешил на огонь.

В клубе меня встретили настороженно. Чужаков в наших деревнях в те времена не баловали. Могли и по щам надавать ни за что ни про что. Но я не боялся. У меня была охранная грамота районной газеты, которую я мог предъявить в случае конфликта. Уж на газету вряд ли кто бы осмелился наехать.

Но опасаться было нечего, в клубе был пяток девчонок да с десяток парней школьного возраста.

Парни строили из себя взрослых, лениво гоняли бильярд и выходили время от времени на улицу, должно быть, курить втихаря за клубом.

Из магнитофона пела София Ротару, входящая тогда в пик популярности. Пела «Червону руту», песню про любовь и девичьи чары, которую она с успехом поет и по сей день.

– Ребята, – громко обратился я. – Скажите, где Борис с пилорамы живет?

– Это в другой деревне, – отвечали парни, бросив игру. – Километра два ниже. А вы чего, родственник?

– Да нет, просили корзинку с пирогами передать…

– Так вон сын его будет, – показали они.

Выступил засмущавшийся паренек.

– Чего? От баушки, что ли?

Я передал ему корзинку с пирогами.

Он вытащил из нее холстину и положил на бильярдный стол. Тут же ее развернули и к пирогам потянулись руки.

Момент – и от пирогов не осталось и крошки.

– Хорошие пироги у тебя бабка печет, – похвалили ребята и гурьбой потянулись к выходу. – Айда на Березово прошвырнемся, – кричали они.

Девчонки тоже потянулись вслед за ними. Я еще посидел в пустом клубе и пошел на улицу. Надо было искать ночлег.

Идти к председателю сельсовета или колхоза, чтобы устроиться на постой, в такую пору было неприлично. Деревня быстро отходила ко сну.

Еще слышны были отдаленные голоса парней, идущих в соседнюю деревню, да приглушенный смех девчонок. Кое-где еще сонно побрехивали собаки.

Часа на два-три ночная деревня переходила во власть молодежи. Пока взрослые спят, пока дрыхнет все остальное деревенское население: и собаки в теплой дорожной пыли, и лошади в ночных лугах, и куры вместе с петухами на насестах, и коровы на фермах, и птицы в гнездах, весь этот деревенский мир с наливающимися яблоками в садах, вспухающими от урожая картофельными боровками, окрестностями, погруженными в туманные разливы, – все переходит в их владения. И под этим звездным августовским небом будут зарождаться в них первые, странные чувства, с непонятными томлениями в груди, жаждой полетов и героических свершений…

– Эх, молодость! – подумал я. – Пролетела в один миг и не заметил.

Я вышел за деревню в подступающее ячменное поле. Оно было сжато. Рядом с дорогой темнела большая копна соломы.

– Вот и ночлег, – радостно подумал я. – Что может быть лучше этой ароматной постели под темным августовским небом!

У меня была в карманах пара яблок, сорванных в деревне с выступавших за забор веток.

– А вот и ужин!

Краем уха я слышал, как возвращается из Киргод молодежь. Скоро стих лай собак, и я, зарывшись в солому, уснул сном праведника.

Густая роса, выпавшая ночью, проникла и в мою соломенную нору. Я проснулся, не сразу сообразив, где я и зачем.

Кто-то разговаривал на воле рядом с копной.

– Председатель-то наш совсем с глузда съехал. Сенокос оставил, только и ездит теперь на рыбалку. Щук ловит, – говорила невидимая женщина высоким напористым голосом.

– Уж не знаю, до чего мы и доживем, – отвечала вторая. – Лето красное на дворе, а надои падают. Подкоски и то привезти некому. Мужики в такое время на стакане сидят.

– Это потому, что никакого управления нет, – заговорила авторитетно третья. – Поглядите-ка на него, на рыжего, в каждой деревне оставил свою отметину. В школе скоро одни рыжие учиться станут. Все, как по одной колодке.

– Всех доярок на соломе перекатал, – возмущалась первая.

– И телятниц тоже, – добавила вторая.

– Так ладно бы для пользы дела, а то один урон.

– Мы уж говорили евонной жене. Не корми ты его, рыжего, яйцами.

– А она чего?

– А она говорит, как не кормить, курицы несутся хорошо. Он и спрашивать не станет.

– Так головы поотрубала, сказывает, курицам-то. Так он теперь щук ловит. Ловит да есть. Тоже, говорят, способствует щучья икра…

– Алевтина-то, слышь-ко, ходит уж месяц сама не своя, – говорила напористо первая женщина. – На ферму придет, так из рук все валится.

– Чего уж так-то? – отвечала ей вторая.

– Чего-чего? Любовь несчастная. Любит его, окаянного, басурмана. А он, вишь, что делает…

– Так, говорит, жалобу написала в газету. Корреспондент скоро приедет. Уж он-то разберется, даст отряховки!

– Вона как! Сказывали, будто бы этим «Метеором» прилетит.

Бабы на воле плотоядно захохотали.

Меня бросило в жар. Мне стало дурно. Ведь это они про меня. Я корреспондент… Я должен дать «отряховки».

Что же я сразу не дочитал письмо до конца? Как же я стану проверять эти факты?

Наверное, мой боевой редактор, увешанный орденами по пояс, кавалер, сочинявший трогательные песни о любви и чести, не дочитал его до конца, раз послал меня, ни разу не целовавшего женщин, разбирать этот деревенский роман…

Я зашевелился в соломе, не в силах больше сохранять спокойствие.

Бабы у копны взвизгнули и бросились на убег. Вскоре топот их ног затих в деревне.

Я вылез из копны в полном смятении, раскрыл портфель и вытащил это злосчастное письмо, заложенное в справочник журналиста.

Без мужика

Надя Глухая любила мужиков.

Не знаю уж: любили ее мужики или нет? Была она характеру скандального, обличья страхолюдного, глухая да гундосая – чистая Баба-яга, а вот без мужика не живала.

Да и как не любили? У Нади Глухой было четыре ребенка, и все от разных мужиков. Ведь дети-то в любви зарождаются. Значит, какие-то чувства были. Или