Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

…Как коротко это женское счастье. Вера и выдохнуть еще не успела, как внизу под окнами раздался истошный крик гундосой Надьки.

– Верка! – кричала она. – Подлая! Верни Афанасия. Спалю… Живьем спалю обоих. Я уже керосином дом облила. Верни!

Афанасий какой-то чужой и отстраненный лежал рядом. Все кончилось. Взрыв, трепет, безумие и вот усталость, скука. И еще эта Надька, устроившая скандал на всю деревню.

– Эта спалит, – сказал Афанасий, усмехнувшись. – Ты извини… Надо идти. Загляну как-нибудь на досуге.

– Что? Я тебе кто? – хотела возмущенно крикнуть Вера, но сил не было.

Заскрипели ступени, щелкнула щеколда.

Дня через три Вера Загоскина заколотила у дома окна и уехала в город к детям.

По весне и Афанасий Кот покинул Васькино и свою зазнобу Надьку Глухую.

Ушел, думать надо, по своим делам, о которых не принято распространяться.

Но история на этом не заканчивается.

…Еще один годок бог российских деревень отсчитал нашему Васькину. Только кто он, наш деревенский бог? Вы не знаете? Николай Угодник? Может Ярило-солнышко? А может и сам Велес, скотский покровитель? Или он в начальственных кабинетах сидит в галстуке и чай с сушками пьет?

Снова осень с дождями да ветрами листобойными в окошко стучит. Ворона на березе напротив Солиного дома каркает надоедная, каркает, кличет беду. Уж охрипла вся на ветру.

А такая ли беда, если Соля не сегодня-завтра помрет?

Сама Соля этому обстоятельству только рада. Сама себя хвалит: успеет до морозов управиться с этой жизнью, копалей не намучает, народ не застудит.

А помрет Соля и в райских небесных кущах дела найдет. Не много и нагрешила в этой жизни. Без любви жить с мужиком не захотела, да детей не наплодила. Может, простит ей Бог, зачтет ударный труд да почетные грамоты, что в полукамоднике лежат… Выпросит она у Господа наряд либо рожь серпом жать, либо картошку обваливать, лен теребить да зимами куделю прясть под песни долгие… Никакой беды нет.

Тихо в деревне. Ни трактора почтового, ни конного ездока, ни пешего прохожего ничуть.

Забылась Соля. Только ходики тикают, земной срок отсчитывают Соле.

А мимо окна ее человек идет. В плащ завернулся, капюшон на голову надвинул, сапоги долгие раскатаны. Видно, ручьи да речки вброд переходил.

Издалека идет, спешит.

Не до прохожих сейчас Соле, самой в путь пора.

А вот Опросинья востроглазая углядела человека, хоть и сумеречно было, всплеснула руками:

– Да никак Офонасей Кот пожаловал! Ой, и обрадеет сейчас Надька.

И верно. Человек прямым ходом – в конец деревни. Слышно было еще, как Надька выскочила, запричитала было, да тут же и стихла.

– Молчи, глупая! Чтобы ни одна живая душа не знала, что я у тебя. Мне отсидеться надо с месячишко…

Надька залетала по избе, как на крыльях, пироги творит, баню топит скрытно, чтобы любопытные не доглядели чего.

А Афанасий от каждого шороха на крыше, скрипа полуночного калитки напрягается как струна, вскинется ночью во тьме:

– Кто ты? Где я?

– Спи, голубь, – гундосит ласково Надька. – Спи, золотой. Ложись на ручку ко мне и спи…

У Надьки двери на три запора заперты, двор на засове, трактором не своротишь…

– Спи, отдыхай, дорогой Офоня! Ни об чем не беспокойся…

И так неделю прожили они тайком, вроде поспокойнее стал Афанасий. Лежит расслабленный на Надькиной перине, на которой все четверо ребятишек Надькиных зачаты, на подушке пуховой, которая столько голов мужских знавала, лежит, пирогов дожидается, намытый, обласканный…

– И верно, – думает, – где еще такой славной беспечальной жизни он удостоится? Все эти рестораны да клубы ночные, девок продажных отдал бы за перину да пирог с брусникой… Видимо, не дураки были прежние Надькины мужики, знали: с лица не воду пить.

…Утром забрякала калитка. Надька выглянула осторожно из-за занавески. Соседка. В черном платке.

– Что там еще? – насторожился Афанасий.

– Соля представилась. Похороны сегодня. Надо идти.

– Иди. Но смотри, про меня ни слова, ни намека.

…Бабку Солю, труженицу, ударницу, славутницу проводили быстро, но честь по чести. Помянули в доме пирогами да поллитровкой. Повеселели.

– Что, Надька? – сказала востроглазая Опросинья. – Говорят, на ручке и спишь?

Надька встрепенулась.

– Не переживай. Вся деревня уже знает, что к тебе Офонасей Кот вернулся… Тайно. Мы никому не скажем. Да, по правде, и сказать-то некому.

…Лес стоял уже голый. Вот-вот должны были ударить морозы. По ночам такая глушь и темень устанавливались, что добрый хозяин собаку выпустить на улицу боялся.

Но и спится в эту пору под крышей теплого дома под шум ветра и дождя по-особому сладко.

В эту кромешную ночь в Васькино въехали без огней на тихом ходу две невиданные в деревне большие черные машины. Они беззвучно проехали всю деревню и остановились против дома Надьки Глухой. Так же беззвучно отворились двери и так же бесшумно выплавились из них черные люди и растворились в темноте.

Прошло еще несколько минут, и темнота деревенская была взорвана ослепительным сиянием прожекторов. И откуда сверху, словно кара небесная, раздался ужасный грохочущий голос:

– Дом окружен! Сопротивление бесполезно!

Надька вскинулась на перине. Афанасия рядом не было, и место его было холодно. Сердце у нее отчаянно забилось, и ужас охватил все ее существо.

– Офоня! – вскричала она. – Любимко мой! Где же ты? Где?

Она метнулась к печи за ухватом.

А в дверь уже неудержимо втекала черная безликая масса в бронежилетах, касках, масках, с автоматами на изготовку.

– Не отдам! Не трожь! – закричала Надька.

Она ткнула ухватом одного, второго черноголового…

– Где ты, любимко! Беги, Офоня! Беги.

И тут сбоку подскочил к ней черный человек и привычным движением ударил ее в голову. Надька, как подкошенная трава, рухнула под ноги черной силе, так и не выпустив из рук ухвата.

…Верно, и Надька Глухая идет сейчас вслед за Солей Славутницей по горним тропам на встречу с Господом. И, верно, так же попросит у него, как когда-то просила у бригадира, наряд на лен. Давно уж не сеют в наших краях лен. Соскучились…

Большая чисть

Алексей Белокуров тонул в болоте. Дело было к вечеру, а он никак не мог выкарабкаться из затянувшей его чарусы. И чем больше он барахтался, тем больше затягивала трясина. Он был в длинных бродовых сапогах. И эти сапоги, наполнившиеся торфом вперемешку с болотной водой, затягивали его в смертельную пучину.

О смерти в минуты смертельной опасности некогда думать. Он даже не испугался по-настоящему. В голове лихорадочно прокручивались все возможные способы спасения.

Это было огромное