Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Она сидела, опустив голову, и на расспросы отца отвечала то слишком коротко, то излишне подробно.

— Когда уехал Макарьев? — спрашивал отец.

— Третьего дня, — отвечала Саша.

— А письмо когда пришло?

— Сегодня. Он прислал его из аэропорта. Приехал Владимир, я не смогла проводить Славу. Нанервничалась в тот день…

— Ничего он, Володька твой, не подозревает?

— Кажется, что-то знает. Но не говорит.

— Так как ты с Макарьевым условилась?

Она пожала плечами:

— Я ничего твердо не обещала. Квартира есть в Москве у друга, комната, на первое время. А там что-нибудь достанем.

Мать молчала. Сколько могла, она всегда заступалась за Кондрашова, хвалила его, но теперь отец и дочь были заодно, спорить с ними стало бессмысленно. «В меня Александра пошла», — часто говорил отец. И это было так. Характером, упрямством она была не в мать.

— Майку у нас оставь, — сказал отец, как о решенном.

— Нет, нет, — возразила Саша. — С собой возьму.

— Зря. Боишься, не присмотрим? Жила же она у нас!

— С собой возьму, — повторила Саша. — Без нее я с ума сойду. И Владимир может увезти ее, когда все узнает.

— Верно ты решила, — заключил отец. — Давно я тебе говорил, да все упрямилась. Славка куда против твоего строителя! Езжай, Александра. Что ни делается, все к лучшему.

Случись такое с кем-нибудь из подруг, Саша назвала бы ее сумасшедшей: бросать мужа, с которым прожила шесть лет, от которого растет дочь. Тем более муж любит ее. Хоть бы причина, предлог: пьянствовал муж, встречался с другой женщиной, плохо относился к семье, — ничего этого не было.

Но что делать, когда работа мужа, его положение — все не в радость! Вот был он, ночевал две ночи. Она не могла дождаться, когда уедет. И приехал так не вовремя! Ждешь — нет его, не ждешь — является. И ждала ли она его? Когда-то да. Каждый день. Но тогда он работал в городе.

«Макарьев тоже не всегда будет дома, — возражала она себе. — Он человек военный. У него совсем другая служба».

И отвечала:

«Знаю. Может, он будет уезжать на месяц, на два или больше».

«Тебе и его надоест ждать!»

«Нет, нет! Славку я буду ждать сколько угодно!..»

«Ты не подумала, что отнимаешь у дочери отца».

«Слава любит Майю, она привяжется к нему…»

«Но отца не заменит никто, даже самый любящий чужой человек. Пока дочь мала, она будет считать, что все в порядке вещей: был один отец, стал другой. Но дочь вырастет, и, хотела бы того или нет, она будет знать, что отец неродной. Да, Макарьев воспитает ее, выучит, сделает человеком, будет ласковым, внимательным к ней, но случится разговор, единственный, и то, что отец неродной, может стать трагедией».

«Но я всегда буду рядом с дочерью! — отвечала она. — Я сумею уберечь ее от неприятностей!»

И начинала думать о дороге. Как встретит ее Слава, где они будут жить. Там она сможет смело ходить с ним по улицам, спокойно смотреть людям в глаза. Расходятся же другие! Почему она не может снова обрести свою любовь?

— Делай как хочешь, — провожая Сашу, сказала мать. — Подумай еще, а я не одобряла и не одобряю.

Знал бы это Кондрашов, бросил бы все, поехал домой, остановил бы жену.

Но ничего он не знал. Он любил ее и верил ей.

Кондрашов даже недоумевал, слушая Еремина, когда тот, рассказывая о судимости, во многом обвинял жену.

Ильяс сказал: «Еремин из бывших уголовников». Но он внешне ничем не отличался от других рабочих. Такой же, как все. Кондрашов нашел случай вызвать Еремина на откровенный разговор. Купались вечером вместе, потом сидели на берегу, толковали о жизни.

— Уважаем мы вас, — сказал Еремин.

— За что? — спросил Кондрашов.

— Как сказать? — пожал плечами. — Этого и пояснить невозможно. За спокойствие, к примеру. Не кричите на людей. В делах разбираетесь, зря нас не гоняете, не требуете переделок каких. И вообще… Старый начальник тоже спокойный был, а разобраться — ни рыба ни мясо. На чемодане сидел. И мы, глядя на него, особого интереса не обозначали. Сзаранку подумывали, куда податься на зиму. Оно как? Человек без работы не может. Нам ведь не только рубль в кармане иметь, нам вера надобна, что завтра не кочевать куда-то, не ходить по отделам кадров. А вы так повернули дела, что кочевки и в мыслях нет. Разворот обозначился, на много вперед. Потому и настроение сменилось…

Это Кондрашов знал. Слушал Еремина, думал о своем. И неожиданно спросил:

— Савелий Иванович! За что вас судили?

Похоже, Еремин давно ждал этого вопроса. Не смутился, не сказал что-то вообще, стал говорить по порядку.

— За аварию, если учитывать как в приговоре обозначено. А в целом — за жизнь мою. Не складно шла она, криво. Тормоза слабы оказались.

Женился он в войну, в сорок втором. Не надо бы: знал, что скоро заберут в армию, да девчонка была по душе, привязать решил, чтобы ждала. Две недели побыл семейным и на фронт. Три года шофером, до самого Потсдама. Мечтал Берлин поглядеть, не удалось, ранение получил. Вернулся домой, опять за баранку. Слухи дошли, что Настя его погуливала, пока он воевал.

— Я и сам косвенно предполагал, — сказал понимающе, — что баба моя не сдержит такого срока по причине молодости. Три года одна была! А возраст, сок самый, полный накал. Но чтобы не знать бы, душу не травить, вот в чем главное.

А узнать довелось. Вернулся как-то из рейса раньше времени, Насти дома нет. Утром явилась. Мол, у подружки ночевала. Он к подружке, та полный отказ Настиным словам, заранее не сговорились. Скандал произошел. Напился Еремин, избил жену. И пошло. Три года так, вместе, а будто чужие в доме. Детей не было, разошлись.

Квартировал временно у дружка шофера. Ничего жил, только к водке пристрастился. Подвезет где «левака» — пузырек. Вещи кому перебросить, еще что, опять пузырек. Проколы на правах получал, предупреждения, мало действовало. Была б семья, как у прочих, другая картина. Решил уйти с грузовой, от соблазна, от пузырьков. Поступил на газик, начальника облсельхозуправления стал возить.

— Душа человек был, начальник мой.

Шесть лет возил он начальника. Привык, что к отцу родному. С женщиной сошелся, семью образовал. Тут и случилась беда. Ехал он ночью из района, под градусом был. Ослепила встречная машина, ударился в нее газик. Передок — в лепешку, начальник руку сломал. Следствие, допросы, потом суд: пять лет за аварию и что человека поувечил.

— Вдосталь я за те пять лет о жизни передумал. Зарок дал: грамма водки больше