Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— В Москву-у? Что ей там делать?

— Дядя ее звал. Говорил: поедем, поедем, — проговорила, передразнивая, выпячивая губы. — Правда, звал.

— Ты что-то путаешь, Майка, — сказал отец.

— Ничего не путаю, — косясь на дверь, покрутила головой. — Говорил: давай поедем, в Москве веселее. А меня в музыкальную школу, говорит, послать надо.

Вошла Саша. Пристально взглянула на обоих. Не желая выдавать разговор, Кондрашов огорченно сказал, словно все время, пока жена была на кухне, речь шла только о том:

— Весной они были маленькие, а сейчас выросли, вот такие стали, с тарелку! Ну зачем бы я привез тебе большую черепаху, что бы ты с ней делала? Ее надо свежей травой кормить. И поить.

Майя или догадалась или обрадовалась, что отец заговорил о черепахах, спросила:

— А они сахар любят?

— Нет. Только траву едят. Допивай компот, потом расскажу. Давай поможем маме убрать со стола.

Рассказ дочери выглядел действительно фантастически: Саша собиралась в Москву! И не одна, не просто так, в отпуск или посмотреть, а с дядей каким-то! Что за дядя-благодетель, который хотел свозить ее в Москву? И зачем? Майка вечно придумает такое, что трудно себе представить. Однажды сказала, что видела днем слонов, шли по улице. Оказалось, это были верблюды, их перегоняли куда-то, может, на вокзал для отправки в зоопарки.

Но жена в самом деле чем-то расстроена, даже не может скрывать этого, хотя и старается. Как она вчера напала на него: «Думаешь, поймал, привела Макарьева!..» Не Макарьев ли этот «дядя», о котором говорила Майя?

Собирая посуду, он задумался и неожиданно посмотрел на жену в упор. Она вздрогнула, выронила блюдце. Раздался звон. Саша присела, стала собирать кусочки.

— Это к добру, — мирно сказал Кондрашов.

Она не ответила. На коленях забралась под стол, хотя осколки были на виду и искать их там не следовало. Он тоже присел, взял ее за плечо:

— Послушай, ты… я вижу, знаю… иди, ложись, отдыхай… — Он хотел сказать, что они с Майей сами уберут со стола, перемоют посуду, а она пусть полежит, коли нездоровится.

Но Саша поняла его слова иначе. Это «я вижу», «знаю»… грохотом отдались в голове: значит, он только молчит, но если не все, то многое ему известно! Почему он молчит, почему он не говорит ей, что она перестала в его глазах быть человеком? Если б можно было сейчас провалиться сквозь землю! Самой сказать все или…

Она поднялась, опять рассыпала из рук осколки блюдца. Собирать не стала, ушла в спальню, вынесла постель для Майи, положила, почти уронила на диван. Сказала:

— Постели ей, и… скорее ложитесь все!

Он постелил дочери постель, уложил ее торопливо, налил стакан воды — вдруг Саше будет плохо.

Он думал, что жена уже в постели, но она сидела на стуле одетая, похоже ожидая его.

— Тебе надо лечь!

— Сядь… прошу тебя!

Свет уличного фонаря через тюлевую штору узорчато падал на ковер у кровати, мятым квадратом поднимался по стене.

Сколько раз перед сном садились вот так рядом и сидели, говорили или молчали. И было хорошо.

— Я должна, — заговорила Саша. Голос ее звучал глухо. — Что-то ты уже знаешь… я хочу рассказать тебе все!

Он не стал перебивать ее.

— Вчера был Славка, ты знаешь. Не с Нонной. Он приходил ко мне… Нонну он позвал, чтобы никто не догадался. Он несколько раз звонил, просил встретиться, откуда-то знал, что тебя нет дома. Сегодня он улетел в Москву, в академию…

Кондрашов чуть было не сказал: — И звал тебя с собой!

— Это нехорошо, что он был здесь, но так получилось… он в самом деле пришел с Нонной, она тоже в нашей школе работает. А собрались ни с чего, перед началом учебного года. Квартира свободная, у всех то старики, то дети… я думала, ты в субботу подъедешь, а ты…

Значит, «дядя» — Макарьев, слушая, думал Кондрашов. И удивился, почему не было зла на жену? Только тяжесть на душе. Словно он оказался посторонним в чьей-то жизни. Словно он знал Сашу и знал ее мужа, но чужая беда или радость не волнует так, как своя.

— Я весь день собиралась рассказать тебе, думала, ты придешь обедать. Он просил приехать проводить, самолет уходит в половине шестого или без десяти шесть… Зачем бы я поехала?.. Отец вчера напился, а мать не пошла ко мне… В общем, все так нехорошо.

— Что же ты молчишь?

Он взглянул на нее, мало различимую в темноте. Что ей ответить? Успокоить, мол, все ерунда, надо ли волноваться? Так можно сказать чужому человеку, но не жене. Жена — это ты сам, часть самого себя, а себя дежурными словами не успокоишь. И отчего она не говорит, что он звал ее в Москву? Как звал: как будущую жену или бывшую знакомую, подругу юности, с которой теперь мог бы неплохо провести несколько дней?

Подумал, но спрашивать не стал.

— Прости меня, Володя, если считаешь виновной. Все это совершенно случайно, я даже сама не пойму, как получилось. Был бы ты дома, то… господи, и так ничего не было, и при тебе не было бы ничего!.. Хорошо, что ты приехал, что ты сам вчера видел людей, видел, что мы просто собрались, как и раньше.

Она вздохнула, видно, считая, что рассказала все, что успокоило бы его. Но это ее «все» пока было разговором вообще, хождением вокруг да около. Отчего же она не говорит, что Макарьев звал ее в Москву, обещал Майю отдать в музыкальную школу? Значит, звал не на прогулку, не на экскурсию в Третьяковскую галерею. Звал жить. Бросить мужа, дом, бежать с ним. И ведет себя наивно: «Прости, если считаешь виновной!».

— Давай спать, — сказал он устало.

Лег на спину, забросил руки под голову, как всегда лежал эти жаркие ночи в степи. И сказал не то, что ждала она:

— Меня опять зовут на работу в трест.

Он почувствовал ее настороженность, плохо скрытую в голосе:

— И что ты решил?

— Ума не приложу, как лучше.

Это «ума не приложу…» еще больше насторожило ее. Почему он не ответил на ее признание, сидел и молчал, молча лег в постель, как-то обособленно, словно в силу совершенно не предвиденных обстоятельств. Спят же так, например, туристы, после долгого и утомительного перехода, где-то в тесной палатке, прячась от дождя: чужие друг другу муж-чаны и женщины. Или люди в переполненном вагоне.

— Смотри, Володя, сам… — проговорила осторожно.

— Что? — полусонно переспросил он.

— Идти в трест или нет.

— А-а-а! Ладно…

В