Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Сейчас о переходе не может быть и разговора, — сказал Кондрашов. Его подкупил дружеский тон Ильяса. — Посмотрим к осени.

— Давай подождем, — Ильяс не возражал.

Закурил, аккуратно положил спичку в пепельницу.

— Значит, завтра бюро.

— Я могу не присутствовать? — спросил Кондрашов. — Мне бы не хотелось идти в обком.

— Ты почти главный герой! — воскликнул Ильяс. — Послушай, я хочу попросить тебя. Когда будешь говорить, можешь сказать, что трест положительно отнесся к записке райкома и разговор о ней уже был, с тобою лично? Ну мы затянули этот разговор, следовало поднимать вопрос энергичнее, но разговор-то был. Ты же говорил мне об этом еще до записки райкома!

— Пожалуйста, если тебе это нужно. Не понимаю только, к чему.

— Просто… ради приоритета. Получается, что райком больше разбирается в делах, чем мы, строители. Если говорить начистоту, то ведь ты же подал райкому эту мысль, дал все данные!

Кто-то открыл дверь, позвал Ильяса. Он встал, еще раз спросил:

— Так условились?.. Не забудь, — сказал с улыбкой, — нам еще придется вместе работать! Из одного колодца воду пить.

Кондрашов понял смысл этих слов: пройдет бюро, заместитель министра уедет, райком успокоится, страсти утихнут, и он останется во власти треста, в единоличном подчинении Пивоварова и Ильяса.

После обеда все собрались в кабинете Пивоварова. Совещание вел заместитель министра. Начал он несколько неожиданно:

— Я доволен, что трест правильно понимает свои задачи и принимает меры для строительства объекта в Елесе в уплотненные сроки. Областной комитет партии одобряет эту инициативу. Надо решать, что мы можем сделать для Елесского участка, чтобы его коллектив с честью справился с высокими обязательствами: закончить комплекс всех сооружений за четыре года.

Что это, инициатива треста? Кондрашов взглянул на Пивоварова. Тот сидел к нему вполоборота, лица увидеть не удалось. Ильяс что-то записывал в блокнот.

Совещание было чисто техническим. Представитель проектного института, он же и соавтор проекта водохранилищ, обещал на этой неделе выехать в Елес, произвести на месте привязку усадьбы совхоза, решить, сколь это окажется возможным, изменение дамбы. Трест выделял участку двенадцать деревянных сборных домов, перебрасывал с других строек два бульдозера, грейдер и передвижную ремонтно-механическую мастерскую. Заместитель министра сказал, что из фондов министерства даст три новых автомашины. Ильяс предложил завтра же отгрузить Елесу провод для линии электропередачи, запасные части к машинам. Пивоваров возразил: надо срочно построить хотя бы один склад, где Кондрашов будет хранить материалы. Сошлись на мнении, что вместе с жильем надо строить и столовую. Без магазина можно потерпеть до весны, в столовой будет буфет. Подумали и о бане, правда, определенно ничего не решив.

Список неотложной помощи оказался довольно обширным.

— Вы довольны? — спросил Кондрашова заместитель министра.

— Когда я все это увижу в Елесе? — спросил Кондрашов.

— Вам самому придется все это делать! — обернулся Пивоваров. — На участке вы единовластный хозяин.

— Конечно, мы будем помогать, — добавил Ильяс, — но разворачиваться будешь ты, Владимир Борисович!

Он это знал и не боялся, что будет трудно, что, быть может, еще реже придется бывать дома, чаще станет наезжать начальство и, вне сомнения, больше будет ошибок и недостатков. Знал и готов был «разворачиваться».

— Ты подготовься к бюро обкома, — после совещания сказал Ильяс. — Начни с решений пленумов партии, скажи о трудовом подъеме коллектива. Словом, мне тебя не учить!

— Похоже, что ты собираешься на торжественную часть, по случаю Дня строителя, — усмехнулся Кондрашов.

— Ладно, не кипятись! Приходи завтра утром сюда, пойдем вместе. Возьми копию записки райкома, просмотри еще раз цифры.

— Я их помню, как таблицу умножения.

— И хорошо. А о выступлении все же подумай, с чего начать.

По пути домой Кондрашов зашел за дочерью в детский сад. Увидел у ворот Сашу. Она показалась ему слишком тихой, совсем не такой, как вчера.

— Я думала, ты задержишься, — сказала она.

И голос у нее был тихий, печальный.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он.

— Откуда ты взял? Разве звонил мне сегодня?

— Собирался, да весь день какой-то ненормальный.

— Я уж боялась, что прослушала твой звонок! — с облегчением проговорила она.

— Ты уходила куда?

— Да, на десять минут, не больше. И спала. С час, пожалуй.

В городе тоже было жарко, но не так, как в степи. Градусов тридцать пять, подумал Кондрашов. В Елесе, определенно, сорок, а то и больше. И жара там суше, изнурительнее.

Выбежала Майя. Остановилась, как-то слишком внимательно поглядела на мать, на отца, словно раздумывая, к кому ей пойти к первому. И не могла решить. Кондрашов улыбнулся: дочь здорово подросла за лето! Тянется, как тополек. От взгляда Майи Саша покраснела. Или так показалось Кондрашову. Он сам шагнул к дочери, взял на руки. Потом опустил, спросил:

— Как живем?

Она снова взглянула на мать. Опять какой-то секрет, определенно. У Майи всегда были секреты, всю ее сознательную жизнь. То что-то сказал соседский мальчик, то кто-то предлагал котенка, а мама запретила брать, все сообщалось отцу по секрету.

Дома Саша увела Майю помогать готовить ужин. Майя закапризничала, стала проситься к отцу. Кондрашов пошел к ним, повязал фартук, сказал, что он тоже будет помогать.

— Иди, побегай, — сказала Майе Саша.

— Не хочу.

— Всегда так! Не пускают — просишься, пустишь — не хочешь. Такая вреднющая стала, хуже всех девочек!

Майя заплакала. Кондрашов укоризненно посмотрел на жену. Похоже, что ей действительно нездоровилось. Лицо и в комнате было излишне розовым. Он подозвал дочь, шепнул, чтобы она принесла градусник. Когда Майя вернулась, сказал жене:

— Сядь, смерь температуру.

— Отстань, пожалуйста!

— Я доделаю котлеты. И вообще есть еще не хочется.

— Тогда давай отложим все, хотя бы на час, — согласилась Саша. Кажется, даже обрадовалась, видно, ей действительно было тяжело. — Я с Майей схожу к маме.

— И я пойду, — сказал Кондрашов. — Что с ней?

— А ты зачем пойдешь? — она совсем не хотела этого, он увидел по ее глазам. — Побудь дома, отдохни. Через час я вернусь.

Он вытер о фартук руки. Сел. Сказал:

— Что с тобой?

Она не ответила.

Котлеты они достряпали. К матери Саша идти раздумала. Кондрашов видел, что с ней что-то творится.

Ели молча, скучно. Майя пролила на платье компот, Саша зло набросилась на нее, назвала неряхой, избалованной, еще как-то. Кондрашов заступился за дочь: что особенного, мы маленькие не проливали компотов? Майя наклонилась, благодарно сказала:

— Поедим и уйдем.

— Куда? — шепотом переспросил отец.

— Гулять. Без нее, — глазами показала на мать.

— Обидится!

— Пусть!

Саша встала, ушла в кухню.

— И маму позовем, — сказал ом. — Видишь, она чем-то расстроена. Нельзя оставлять маму одну. Наша ведь она! Как она без нас будет?

— Пусть