Кит - Чхон Мёнгван

как сталь, зубы выдрали нос, хлынула кровь. Этому опасному боевому приему перед поединком с Лепщиком ее научил сам Божья Коровка. На его крики подбежали тюремщики и попытались оторвать от него Чхунхи, но справиться с самым сильным бойцом во всей тюрьме оказалось непросто. Тогда они набросились на нее с дубинками, но и это не спасло их сослуживца. Голова Божьей Коровки скоро превратилась в кровавое месиво, и даже уши оказались разодранными в клочья. Почувствовав, как зубы Чхунхи вонзились в мягкую щеку, он потерял сознание. Ее лицо тоже напоминало кровавую маску. Откидывая от себя мешавших ей мужчин с дубинками, она по-звериному громко рычала. Это была ночь дикой и жестокой мести.

Избив Чхунхи до полусмерти, тюремщики связали ее железными цепями и посадили в карцер, куда не проникал даже лучик света. Ей стало страшно. Она хотела подняться, но даже пальцем не могла пошевелить. В темноте раздавался лишь шорох каких-то жучков, ползающих по полу. Перед ее глазами встала сцена пожара в кинотеатре. Вздымались языки пламени, кричали люди. Пелена дыма закрыла видение, наступила кромешная темнота. Из тьмы выплыла другая картина, которую девочкой Чхунхи наблюдала очень давно, ночью, когда гремел гром и лил дождь: незнакомые мужчины насиловали маму Кымбок. Сверкнула молния, в глаза бросилось ее светлое голое бедро. Затем картина резко сменилась, и прямо перед ее носом возникла сломанная рука Лепщика с торчащей костью. Все тело стало мокрым. Чхунхи с ужасом представила, как из всех пор на ее теле сочится кровь, но это был пот. Она задыхалась. От страха ей хотелось закричать, но из горла выдавился лишь слабый хрип. Вдруг вместе со скрипом металла снаружи проник свет. Чхунхи с трудом открыла глаза. На пол бросили горсть слипшегося вареного риса. Дверь закрылась, и камера снова погрузилась во мрак.

Божья Коровка не умер. Его привезли в реанимацию, и он чудом остался в живых после долгой операции, длившейся больше десяти часов. Однако то, что осталось от его лица, было чудовищным. Разодранные куски плоти напоминали обтрепанную тряпку, и сквозь раны от укуса острых зубов безобразно проглядывали кости. Носа и ушей не было, большая часть щеки вырвана, через дыру проглядывали коренные зубы. Врачи всю ночь колдовали над изувеченным лицом, составляя и сшивая отдельные части, словно скрепляли разбитый сосуд.

Спустя месяц ему сняли повязки, закрывавшие лицо, и он увидел свое отражение. Из зеркала на него смотрело чудовище: вместо одной щеки зияла дыра, через нее виднелись зубы, вместо носа — сразу под глазами очень близко посаженные друг к другу два круглых отверстия. Хотя раны почти зажили, все лицо покрывали четкие следы от беспорядочно наложенных швов, и с трудом верилось, что облик живого человека может быть настолько отвратительным. Он разбил зеркало кулаком и долго бился в истерике. Несколько дней он пролежал, накрывшись с головой одеялом, ничего не ел и не пил. Злость бушевала в нем огнем, сжигая душу, и она стала абсолютно черной.

Через несколько дней врачи сделали ему алюминиевую маску, скрывающую уродливое лицо. Надев ее, он опять посмотрел в зеркало. Как ни странно, на этот раз его душа вдруг успокоилась. Он осознал, что под маской теперь спрятаны стыдливость и страх, всю жизнь заставлявшие его держаться в тени. И черные пятна, виновники его прозвища Божья Коровка, теперь уже никому не видны за твердой и холодной маской. С довольным видом он смотрел на себя в зеркало.

— Да. Так тоже неплохо, — сказал он, медленно кивая головой. Перед глазами возникло лицо человека. Лицо Беркшир, то есть Чхунхи.

Когда Божья Коровка выписался из больницы и вернулся в тюрьму, все сокамерницы Чхунхи подумали одно и то же: «Теперь немой точно конец». В тот день Чхунхи видела сон. Она была в поле около кирпичного завода, где густо разрослись кустарники. Луна чистым теплым светом обнимала землю. Она медленно шла по траве. Теплый воздух летней ночи прикасался к ее обнаженному телу. Она закрыла глаза, опьяненная ароматом трав и цветов. Но вдруг лунный свет стал слишком ярким, как днем. Весь мир за секунду побелел, и яркий белый свет больно ударил в глаза. Она зажмурилась, резкий свет проник сквозь веки и вонзился в сетчатку, как острый клинок. Закрыв глаза руками, она закричала и начала кататься по земле. Боль постепенно исчезла, и она убрала руки. Свет по-прежнему был резким, но уже не таким нестерпимым, как вначале. Медленно открыв глаза, она увидела — то ли во сне, то ли наяву — мужчину на фоне яркого света. Она напрягла зрение и попыталась разглядеть его. Лицо мужчины закрывала серебристая алюминиевая маска, и выражение лица нельзя было увидеть. Только в прорези резко поблескивали глаза. Он приблизился почти вплотную к Чхунхи. Из-под маски раздался холодный и влажный, как из темной пещеры, голос:

— А ты, оказывается, еще жива, Беркшир.

Чхунхи поняла, кому принадлежит этот голос. Божьей Коровке. Словно взволнованный встречей с ней, он с силой обнял ее и сказал дрожащим голосом:

— Ты не представляешь, как сильно я беспокоился, лежа в больнице. Все боялся, что ты умерла. Однако на этот раз ты не разочаровала меня, Беркшир. Да, очень хорошо. Было бы неправильно, если бы ты так просто умерла. Конечно, это было бы неправильно.

Божья Коровка снял перед Чхунхи алюминиевую маску, и открылось его омерзительное лицо. Такого чудовища еще не носила на себе земля.

— Посмотри внимательно, Беркшир. Это ты сотворила мне такое лицо. Его нельзя назвать человеческим.

Чхунхи испугалась страшного облика и отвернулась. Божья Коровка надел маску и сказал:

— Не волнуйся, Беркшир. Я не убью тебя. И позабочусь, чтобы и другие не смогли убить. Потому как просто умереть — это будет слишком большим счастьем для тебя.

В жизни Алюминиевой Маски, еще недавно несуразной и беспорядочной, появилась наконец ясная цель — месть. Для этого человека, потерявшего все, месть стала главным смыслом жизни, и Чхунхи как объект мести оказалась единственным существом, представляющим для него ценность. Выйдя из больницы, он вместо Божьей Коровки приобрел новую кличку — Алюминиевая Маска.

Месть для Алюминиевой Маски стала навязчивой идеей, и все то, что он заставил испытать Чхунхи, переходило границы человеческой низости и жестокости. Сначала Чхунхи раздели догола и поместили в карцер — в абсолютно темную камеру, куда никогда не проникал свет. В тесном пространстве площадью не более трех квадратных метров ей надо было справлять нужду, там же принимать еду и там же спать. Временами тюремщики открывали дверь и, проверяя, жива