Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

сидеть в отеле надоедает, мы едем на автобусе в Пафос. В археологическом парке мало посетителей, и мы в одиночестве бродим по развалинам покинутых вилл и амфитеатру без зрителей. Мозаика на полу единственного крытого здания комплекса напоминает мне иллюстрации в энциклопедиях. С настилов, по которым ходят туристы, она кажется новой. Мы сидим на выжженных ступенях амфитеатра, исписанных еще в Античности. Солнце катится за пределы воронки Одеона, и тень маяка на ее краю становится длиннее. Лёва снимает меня на телефон. При снимке против света я выгляжу как призрак из греческих трагедий: волосы собраны в пучок, длинная юбка распахнута при ходьбе, я вытираю вспотевшее лицо и будто заламываю руки.

За Одеоном лежат рыжие останки фундамента давно мертвого храма Асклепия, бога медицины, сына Аполлона и нимфы Корониды; они поросли столь же мертвой, ломкой травой, похожей на седую щетину. Еще до рождения Асклепия Аполлон убил Корониду, когда та изменила ему с земным мужчиной, читаю я в путеводителе. Типичная новость региональной хроники, если бы не один нюанс: младенец во чреве остался жив и Аполлон отдал его на воспитание кентавру Хирону. Хирон научил Асклепия врачевать, и тот настолько преуспел в лечебном деле, что стал воскрешать людей. Этим он прогневал Зевса, который в состоянии аффекта поразил Асклепия молнией, а после все же воскресил.

Сон в одном из помещений асклепиона считался целебным, сообщает мне путеводитель. Я представляю сумрачные и прохладные комнаты, в которых гуляло эхо. Возможно, в них пахло маслом и благовониями, а может, лекарственными травами и дымом. Спустя сотни лет эти стены неотличимы от других стен, время стерло этажи, перегородки, арки и мозаику, оставив только пористый, как пемза, камень.

Мертвая жара. Звенят цикады.

Мам, пойдем, говорит измученный Лёва. Мне потно.

В шесть утра я выхожу из отеля, кладу полотенце на свободный лежак – иначе ко времени, когда Лёва проснется, там уже негде будет приткнуться, – и спускаюсь к пустынному каменистому берегу, над которым восходит солнце.

Море неспокойно, оно холодное, выбрасывает на берег мусор. Купаться в нем сейчас опасно.

Я тоже не нахожу покоя. Мой взгляд прикован к горизонту, мне почему-то очень хочется туда попасть. Я словно готовлюсь к выходу в какой-то иной мир, туда, где раньше не была. От этого предчувствия мне страшно.

На КТ я иду только в ноябре. Я не думаю, что мне скажут что-то новое, я почти привыкла жить без определенного диагноза. Меня прокатывают раз – задержите дыхание, – затем второй. Велят ожидать в коридоре. Заключение долго не выносят. Наконец выходит рентгенолог – другой, не тот, что делал КТ в первый раз, год назад, – и называет мое имя. На его лице неподдельное беспокойство. Вам нужно поговорить с лечащим врачом, говорит он и вручает конверт с заключением и диском.

В длинном тексте протокола выделены курсивом фразы вроде «за исключением субплеврального безвоздушного тяжа, распространяющегося от корня к периферии» и «вдающегося в просвет бронхиального дерева со стороны задне-нижней стенки плотного мягкотканного образования».

Пневмофиброзные изменения в верхней доле левого легкого, читаю я в заключении. Рядом в скобках написано «субсегментарный фиброателектаз», рядом стоит знак вопроса. Очаговых и инфильтративных изменений в легких, признаков медиастинальной лимфаденопатии не выявлено.

Образование левого главного бронха.

Рекомендации: консультация онколога.

5

Если открыть карту, то в очертаниях поселка, к которому относится и моя дача, можно увидеть собаку в профиль. Скорее всего, это бигль. Его хвост – это лесничество, большое квадратное ухо – кладбище. Лапами бигль стоит на шоссе, он присел, касаясь носом реки Нерской. Сама же Нерская тонкой змеей ускользает на юг, давая себя лишь понюхать. На одном ее берегу светлый бор, на другом – луга, которые затапливает каждую весну.

Поселок разделен на две части. Северная, старая, впервые упоминается в переписных книгах от 1646 года как небогатая деревня из пяти крестьянских дворов. Она так и осталась небогатой, хоть с тех пор и успела сильно разрастись.

Южная часть появилась в начале брежневского застоя. 1968 год: перелом в ходе войны во Вьетнаме, Пражская весна, убийство Мартина Лютера Кинга, студенческие протесты во Франции и обеих Германиях, взрыв в посольстве СССР в Вашингтоне, Северная Корея засылает в Сеул группу из тридцати одного человека с заданием ликвидировать президента Южной Кореи Пака Чжон Хи, секретарь Сомалийской демократической партии просит ЦК безвозмездно поставить в Сомали шесть тракторов для сельскохозяйственных кооперативов (в итоге тракторов поставили три[2])…

В это же время начинают застраивать поля к югу от старого села. Проект типовой: две взаимно перпендикулярные улицы, на пересечении которых, на поселковой площади, строят универмаг, школу, Дом культуры, а напротив них, в конце длинной аллеи, амбулаторию. Со стороны леса сооружают двухэтажные бараки для работников совхоза – самые старые здания поселка – и садик. Позже, уже в конце застоя, с 1978-го по 1984-й, застраивают и аллею между амбулаторией и ДК: возводят серые пятиэтажки, которые чуть старше меня, но уже сейчас выглядят на добрую сотню лет.

Я представляю, как прадедушка наблюдал всю эту стройку, развернувшуюся уже после того, как сам он выстроил дом в глухом, казалось бы, лесу, где раньше жили только староверы. И вдруг строительство начинается повсюду: у железнодорожной станции, у поля за лесом. Тянут шоссе от переезда. Был ли прадедушка недоволен? Или, наоборот, радовался новым людям и развитию села? Думаю, второе.

Я почти не застала его: он умер в восемьдесят шесть, когда мне был год. Он успел лишь подержать меня на руках, немного, после чего отдал обратно, сказав, что ему уже тяжело и он боится меня уронить. Бабушки рассказывали, что он был спокойным и дружелюбным человеком: лечил людей, возделывал сад и вел тихую жизнь, которая после войны казалась ему блаженством. Он работал главврачом больницы, много занимался своими детьми, больше, чем моя прабабка, которая лезла по карьерной лестнице и не выбиралась из Москвы. Даже когда он вышел на пенсию, у него продолжали консультироваться все местные жители.

Я выхожу из лесной тени и взбираюсь по небольшому песчаному склону к амбулатории. В посадке молодых сосен шумит стайка синичек, они следуют за мной, перелетая с ветки на ветку. Дорога усыпана обломками штукатурки и цементной крошкой: уже четвертый год в амбулатории идет ремонт. У тротуара вдоль проезжей части ветер собрал сухие листья. Дальше заросший сквер – когда-то он был выложен плиткой, теперь от нее остались лишь воспоминания. Под ногами хрустит хвоя, осколок бордюра лежит выбитым зубом.

Над пятиэтажками раскатилось неоновое небо. Летом по нему с писком носятся стрижи. Они гнездятся под крышами домов и, когда жара