Кабак - Василий Викторович Казаринов

- да, - кивнул Панин. - Хотя я не большой поклонник слишком откровенных метафор... Да: в зеркале стоит размытое отражение человека в коричневой рубахе, с нацистской повязкой на рукаве. Оттиск недалекого будущего, которое вот уже и наплывает потихоньку на этот шумный и разнузданный кабак. Как же, помню. Я действительно не люблю слишком явных метафор, но в общем контексте она смотрится.

- Помнишь, помнишь... - поощрительно закивал Боб.

- Ремейк - материя пластичная, в том-то его и прелесть. Он допускает не только условности, не только внедрение современных бытовых реалий, но и возможности самопроизвольного развития...

Панин огляделся.

- Ты что-то ищешь? - спросил Боб.

- Ищу. Зеркало. В этот момент настолько сам себе нравишься, что хорошо бы поставить перед тобой зеркало: гляди и любуйся. И все-таки мне придется тебя разочаровать. Все, о чем ты тут толкуешь, для меня - слишком сложные материи. Нам бы, уродам юродивым, чего? Выпить бы хорошенько. Потом на девушку наскочить. А с утра попить пива. Да на лыжах покататься - если найдется поблизости какая-нибудь гора.

- Не прибедняйся! - отмахнулся Боб. - Это тебе не идет. Ты же понимаешь, о чем я говорю.

- Нет, не понимаю, - честно признался Панин. - Вот ром тропический пью. Он мне нравится. Это я понимаю. Ах, ром, аромат губ моих, мотор мозга моего, пружина сердца моего, сок крови моей, слезная влага глаз моих - Р-р-р-ом! - язык на старте слова впадает в короткую лихорадку, мелко трепеща, чтобы потом кончиком ткнуться в небо, а губы, сомкнувшись в коротком объятьи, шарахнутся друг от друга, выпуская слово на волю: Р-р-р-ом, ром, ром - божественный порок. Да, это я - понимаю.

Он долго пил мелкими глотками, смакуя напиток.

- Я в самом деле тебя не понимаю, Боб.

- Вся штука в том, что этот парень-штурмовик в коричневой рубахе в материале ремейка вполне может вышагнуть из зеркала. Вышагнуть и объявиться тут.

Теперь ясно, подумал Панин, теперь текст замыкается в жанре.

Вышагнуть из зеркала. Это означает, что евреев уже можно - на фонарные столбы, коммунистов - к стене, а негров и цыган - либо в обезьяний питомник, либо прямо в печь. Туда же гомиков и адептов загнивающего искусства, разлагающего нацию. Богатые возможности открывает жанр даже для такого сдержанного текста, как «Кабаре». Они с Мусей (с их-то умонастроениями) определенно окажутся в подвалах мрачного здания на Принцальбертштрассе, где нет недостатка в уютных бетонных камерах и мастерах своего дела.

Кстати, процесс заталкивания иголок под ногти в контексте бытовых городских реалий вполне может быть расценен как сугубо художественный акт, тут Боб прав.

- Значит все-таки - падаль?

Боб поморщился: ах, это... Ты, значит, газеток начитался. Этот парень, который раздает журналистам леденящие душу интервью, он, в сущности, полная бездарность. Ему бы не кино снимать, а в анатомическом театре работать. Прав он разве в одном: смерть невозможно сыграть. Представить... Изобразить... Ее нужно пережить - реально. И зритель обязан чувствовать реальность происходящего в кадре. На этом его прозрения и заканчиваются. Он не понимает простой вещи: покромсать перед камерой человека на куски - это даже не полдела и не четверть. Зритель должен освоиться, сжиться с героями, войти в их жизнь, узнать их, почувствовать их характеры, уловить точность бытовых деталей и пройти вместе с ними все сюжетные закоулки - и вот когда он дозрел, ему и следует преподнести на десерт смерть в натуральную величину. Ремейк в этом случае обладает двойным эффектом: все-таки классика дышит в затылок.

- Отважный ты человек, Боб.

- Да брось ты, - прохладно отозвался он. - Вы в самом деле падаль. Вы мешаете обществу нормально развиваться. Вас в любом случае следует вычеркнуть из текста - чтобы нормальным, здравомыслящим и деятельным людям легче дышалось.

- Боб, эта мысль не оригинальна, - Панин кивнул на маленький телевизор «Sony», стоявший в углу у окна. - Давай включим этот ящик и дождемся какой-нибудь новостной программы.

- Брось ты, - повторил Боб. - Тебя же не волнует, что творится вокруг.

- Это точно... Но по ящику наверняка будет репортаж с Кавказа. И за кадром, представляющем какое-нибудь разнесенное в пух и прах сельцо, диктор тебе спокойно пояснит: войска проводят зачистку села... - он помолчал. - Села, города, страны - какая, в сущности, разница. И какая разница - какими силами: омона, спецназа... - Панин отвернулся к окну и долго рассматривал влажную, поросшую мхом крышу соседней дачи. - Или твоими, Боб, силами. Важно не это. Важен ваш инстинкт. Точнее сказать, инстинкт, который перерос в образ мышления. И согласно которому все, что тебе не по ноздре, нуждается в зачистке, - он невесело усмехнулся. - И что характерно, у нас никогда не докопаешься, кто именно автор этого выдающегося творческого метода.

- Ну-у-у, - покачал головой Боб, - на место в титрах я не претендую, это верно. Да и ты тоже.

- Ну нет! - Панин решительно оттолкнул стакан, ром плеснулся на стол. - Я живу - следовательно, совершаю творческий акт. Творческий труд должен быть вознагражден - если не деньгами, то хотя бы славою на худой конец. Нет, на анонимное лицедейство я не согласен. Кстати, любопытно, отчего это именно я прошел пробы? Никак Маня помахала ручкой из Парижа? Кстати, я ее скоро увижу... Передать что-нибудь?

Боб отвернулся и долго молчал, с хмурым видом изучая книжные корешки.

- А ты полагаешь, человек должен скакать от восторга, когда у него прямо из-под венца забирают женщину? Впрочем, не в этом дело. Не в этом... - он вдруг болезненно поморщился, резко выпрямился и схватился за бок.

В этой позе он застыл на минуту - напряженный, окаменевший и почти бездыханный - он сидел, прижимая ладонь к боку, словно пытался придавить ей рванувшуюся из тела боль, но она сочилась сквозь растопыренные пальцы, а источник ее все не иссякал, не иссякал.

- Ну вот, - глухо произнес он наконец изменившимся голосом, постепенно оттаивая и отмякая. - Уже и днем прихватывает. Раньше было только ночью. А теперь, вот, и днем... Так о чем, бишь, мы?.. Ах да, почему именно - ты?

Он подался вперед и положил ладонь Панину на колено.

- Видишь ли, мне ведь безразлично - ты или кто-то другой. Панин, Иванов, Петров или Сидоров. Здесь нет ничего личного, поверь.

Панину стало немного не по себе -