Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Что - как обычно?

- Снимается кино.

10

 Под утро в воскресенье он опять бредил, беспокойно ворочался во сне и все бормотал:

- Нет, нельзя тут ставить поселение, нельзя...

Она выбралась из-под одеяла, подошла к окну.

Панин жил на втором этаже. Снизу, от крохотного газончика, вырубленного в асфальте, полз наверх по веревочным вантам мощный, пышно клубящийся куст дикого винограда - потому в комнате вечно стоял сумрак.

Она подняла язычок шпингалета и распахнула раму. Прохладный воздух пошатнул ее.

- Жив он, - послышался тихий голос Панина за спиной... - Не бойся, посмотри сама.

Она, как слепец, нашаривающий в воздухе мнимую опору, протянула руку, медленно опустила ее к карнизу. Ладонь коснулась чего-то сухого и жесткого, клубящегося вроде мотка кошмарно перепутанной тонкой проволоки. Нащупав пальцами одну из тонких нитей этой всклокоченной субстанции, она согнула ее - ах, обломилась... И еще одна нить обломилась, и еще одна - да нет же, нет, милый мой Панин, он зиму не пережил, такая скверная выдалась зима, то дождь, то стужа, то гололед, то оттепель, то дождь под Новый год, то снегопад апрельский: ему просто не хватило сил, и его ветви сухо ломаются в пальцах, как спички... Но вдруг она ощутила в руке толстую и слегка влажную жилу, она была податлива и эластична, изгибу нисколько не сопротивлялась, и от нее шли во все стороны побочные русла живой плоти, здоровые и сочные.

- Чувствуешь? - сказал Панин. - Ничего... Сухие черенки сбросит, на их месте новые народятся. Живучее же растение этот дикий виноград, не то что культурная лоза... Ты асфальт расковыряй, сунь его в землю, а он и примется - дикий потому что и природе не поперек...

- Почему ты не уберешь его? Сумрачно дома и сыро наверное.

- Да ты что, монашка?! - изумился Панин. - Он же мне брат родной, близняшка. Так и живем, осенью впадаем в летаргию, спим до тепла, а весной начинаем зеленеть. - Панин, Панин, скажи мне теперь - что за поселение? И почему его нельзя ставить? Расскажи...

А нечего особенно рассказывать, Lymantria monacha, когда ЭТОТ странный народ, склонный по три раза на веку сниматься с насиженного места и кочевать в поисках других просторов, добрался наконец до города, он думал было обустроиться на новом месте... Поселение ставить - дома и храмы в честь Спасителя по новой возводить, Манежную площадь перекапывать, Замоскворечье офисами заселять, улицы мостить, оптовые рынки раскидывать, но прежде надобно под поселение место найти.

- А что, разве нельзя где ни попадя? Где присел, там и избу складывать - нельзя?

Нет, с давних времен известно: места бывают разные, «гнилые» попадаются, а то и вовсе «проклятые», в таких местах человеческое жилье ставить - себе дороже: дети станут рождаться больные, скот дохнуть, закрома гнить, жучки-древоточцы стены начнут грызть, и будет у всех в сердце большая тяжесть... Это, бабочка, не дремучее суеверие, теперь геофизика уже научилась находить геопатогенные зоны на месте прежних «гнилых»: прошлые люди такие вещи умели чувствовать и уважать, потому и не селились, где ни попадя.

- А как уберечься от гнилого места?

И на то был верный способ, звали юродивого: вот тебе, милый человек, лоза, бери ее в руки и принимайся за дело - ходи да броди, лозой поводя над землей. Он и бродил - долго, иной раз целые месяцы напролет. Где лоза ровно стелется - там ничего земля, где опускается - там колодец рыть, а где вертится, крутится, как будто в приступе лихорадки, - там нельзя, гиблое место, гнилое.

- Совсем ничего нельзя, ничегошеньки?

Ну почему... Выпасы можно огораживать. Скотные дворы ставить. Скотные дворы - в самый раз.

- А кабак?

- Кабак?

- Да, кабак?

Можно кабак, можно. Потолок чтоб низкий, давящий - весь в черной копоти, и вонища по углам стоит в полный рост, а на полу блевотины по щиколотку, свечи сальные на грубых столах, дым коромыслом, бабы потные и липкие, мужики косые да рябые, песнопения под гармозу, драка, сопли кровавые, и ни одного красного угла, все четыре черные... Такой можно, в самый раз будет.

Он встал, подошел к окну, долго смотрел во двор.

- Уедем, а?

- Куда? - спросила она.

- А куда глаза глядят.

11

 Куда устремлены глаза, она догадалась примерно через полчаса после того, как они оставили за спиной окружную. По дороге завернули на один из окраинных рынков, притулившийся вблизи железнодорожной станции. Панин скрылся в торговых рядах, она осталась в машине: пусть купит сам, к чему душа лежит. У нее лежала - ни к чему.

Он возвратился минут через двадцать с несколькими пластиковыми пакетами, бросил их в багажник и, захватив свой рюкзачок, направился к алкогольному ларьку. Чем он упаковал походный ранец, ее не волновало.

Выехали за окружную и понеслись куда глаза глядят.

Наконец впереди возник знакомый мост, под которым она когда-то истошно орала, состязаясь с грохотом колес и сцепок, чем и дала, как выяснилось, разгон этому сюжету.

- Притормозить? - нерешительно спросил Панин.

- Да.

Они остановились под мостом.

- Ты не знаешь, твой поезд пройдет здесь?

- Не знаю... Мало ли мостов на этом пути... Хочешь поорать?

- Нет. Ты сам говорил, что этот фильм мы уже отыграли. Поехали отсюда. Давай, жми на газ. По несчастью или к счастью истина проста - никогда не возвращайся в прежние места.

- Я не люблю Шпаликова, - хмуро заметил он.

- Я знаю. Ты всех не любишь.

- Кроме бабочек.

Добравшись до дома, они первым делом растопили печку, уселись за стол. Было совсем тихо, только где-то далеко, на краю земли тонко взвизгивала электричка. Тепло медленно шло по дому, наполняя его уютом.

- У меня для тебя есть маленький подарок, - сказала она. - Кинь мне мою сумочку.

Сегодня перед выходом из дома она разбиралась в шкафу, наткнулась на жестяную коробку из-под печенья курабье, в крышке которой стояли сочные и яркие, в майский день снятые с натуры кремлевские виды: река - голубая, на реке пароход - белый-белый, гранит набережной - сер, трава - зелена, стена - красна; в этой коробке все, что осталось от бабушки, заколки, брошь гранатовая, простенькое колечко, серебряный наперсток, овальное зеркальце в оправе из