Кабак - Василий Викторович Казаринов

Панин перевел взгляд на Боба. Тот уже не столько изучал гостя, сколько о чем-то сосредоточенно размышлял. Постепенно в его лице начало обозначаться новое выражение, свойственное человеку, нащупывающему подходы к какой-то важной догадке.

И вдруг он расхохотался.

Он хохотал долго, азартно, искренне, он отдавался этому порыву легко и непринужденно, и даже намека на притворство, ломание или актерство в этом смехе не чувствовалось.

Наконец он понемногу успокоился, костяшками пальцев выдавил слезы из глаз и, все еще посмеиваясь и мотая головой, направился к выходу из кабинета.

Седой загородил проход.

- Ре-бя-та... - борясь с инстинктивной икотой, выдавил из себя Боб. - Я же не вчера на свет появился. Я все понимаю. Мне надо минут пять от силы. Я не сбегу. Мне просто надо переодеться.

Он в самом деле вернулся через пять минут.

Панин взглянул на человека, показавшегося в дверях и вздрогнул.

Потому что вдруг опять почувствовал прикосновение того текста, из которого, как он полагал, они вырвались. Этот изысканный темный костюм... Белоснежная сорочка... Галстук-бабочка... Этот гладкий зачес... И исполненная чувства собственного достоинства осанка... Цепкий взгляд... Предупредительная улыбка...

- Господи, - шепотом произнес он.

- Да-да, коллеги! - торжественно провозгласил Боб, гостеприимно распахивая руки. - Именно! Эту фильму мы закончим здесь. У Фосса есть один маленький персонаж, который удивительно хорошо вписывается в структуру жанра. Он мимолетен и возникает всего пару раз в антураже кабака: вот он встречает каких-то уважаемых гостей и приветливым жестом приглашает усесться за столик. А вот опять он - схватив подгулявшего штурмовика за шкирку, тащит его к выходу и пинками выталкивает вон.

- Верно, - смутно припоминал Панин. - Похоже, он распорядитель заведения. Метрдотель. А может быть, и хозяин, - он задумчиво потер согнутым пальцем висок. - Хорошая роль, хоть и эпизодическая. А что, у тебя есть предложения по кандидатурам?

- Вот именно. Две сценки, о которых я упомянул, можно опустить. Но без третьей нам никак не обойтись: классика есть классика. Ее можно править по мелочам, но уродовать по смыслу - нехорошо.

- Помню, - кивнул Панин. - Этот обиженный парень, которого выперли из кабаре, вернулся. И забил хозяина в каком-то тесном коридоре кулаками. Возможно - до смерти. Сильная сцена, а...

Он осекся на полуслове и теперь в упор смотрел на Боба, который, энергичным шагом прошел в центр кабинета, быстро осмотрелся и, бормоча себе под нос - так-так, так- так! - уже лез в секретер, вынимал оттуда гроздья бутылок, стаканы, пепельницы, сервировал стол, потом выгребал из холодильника какие-то закуски и при этом все бормотал:

- Нет, это фантастика, это просто гениально... Ах, какой достойный во всех отношениях финал...

Покончив с устройством стола, он пощупал рубашку седого, кивнул:

- И цвет в масть, ну надо же! - и, отступив на шаг, тоном человека, который хочет донести до собеседника какую-то очень важную, сокровенную мысль, плавно жестикулируя, круговым движением кисти как бы поддерживая каждую фразу, обратился к седому:

- Коллега, у меня к вам большая просьба...

Панин догадался. Он поднялся со своего места и сказал седому:

- Пошли отсюда.

- Отстань! - резко мотнув головой в его сторону, огрызнулся Боб и опять обратился к седому: - Так вот... У меня к вам огромная, огромная просьба. Давайте не прибегать к импровизациям, выпадающим из текста оригинала.

- Пошли отсюда! - крикнул Панин. - Не слушай его. Ты же видишь, он псих. Он сомнамбула в тумане. Он не понимает, что несет.

- То есть, - продолжал Боб, не обращая внимания на реплики Панина, - не надо ничего такого... Ни тротила, ни гранатометов, пистолетов, удавок, шприцев со стрихнином и прочих внесюжетных поворотов...

Он умолк, повернулся к Панину и поднял вверх указательный палец:

- А? Что? - и с улыбкой кивнул. - Вот именно. Кулак - вот оружие немецкого пролетариата, примерившего коричневую рубашку. И пусть за ним будет последнее слово... Извини, Панин, но мы все тут актеры и мы над собой не властны. Мы не в состоянии выпрыгнуть из классического сюжета, где каждый кадр четко стоит на своем месте... Я ведь актер, Панин, - он усмехнулся. - И не только потому, что эта профессия значится в моем дипломе. Но думаю, - он покосился на седого человека, - и по большому счету. А теперь иди.

Панин решительно взял седого за локоть.

- Пошли отсюда. Он маньяк. Он же в отключке, ты видишь. У него галлюцинации.

Седой мрачно покачал головой.

- Ребята, меня позабавили ваши игры. Я, правда, не очень-то их понимаю, но все-таки... - он резким движением высвободил руку. - Но хорошего понемногу. Я пришел сюда не за тем.

- Ну вот! - рассмеялся Боб. - И тебе не стыдно, а, Панин? Коллега, возможно, не имеет художественного образования, и тем не менее все понимает... Иди, иди, не мешай. Ты все равно ничего не можешь изменить.

Глядя в пол, Панин двинулся к двери.

- Эй! - догнал его на пороге голос Боба.

Панин замер на месте, медленно повернулся на каблуках.

В спокойном и умиротворенном взгляде Боба сквозила надежда.

- Слушай... А у тебя с этой женщиной... Ну, словом, эта ваша жизнь с ней, в те моменты, когда вы оставались с ней с глазу на глаз... Вы между собой нормально отыграли этот сюжет? Без лишней отсебятины?

- Там все как надо, Боб. Там все о’кей.

- Я всегда знал, что ты талантливый парень. Иди. А то опоздаешь на свой поезд. Уезжай. Тебе в самом деле нечего делать в этом городе. Поезжай к себе в Оксфорд. Или еще куда-нибудь. Мир велик. А мы уж тут как-нибудь перетерпим, - он запрокинул голову и долго смотрел в потолок. - Нас ждет бо-о-о-льшая война. И мы ее в конце концов проиграем.

Он подошел к столу, открыл шампанское, поднял бокал и обратился к седому:

- Ну-с, коллега, я в вашем распоряжении. Приступим?

9

 Панин медленно брел через двор к калитке. Пахло сыростью и прелью. В луже у ворот плавало черное перо. Должно быть, грачи прилетели, должно быть, вьют гнезда в голых кронах, должно быть, в самом деле скоро весна.

- Эй! - окликнул его молодой человек, сидевший за рулем одного из автомобилей. - Что там?

-