Кабак - Василий Викторович Казаринов

и от прикосновения этой узкой прохладной ладони, из которой, казалось, сочился холод, чувствовавшийся даже через джинсы, но главным образом оттого, что, вглядываясь в собеседника, от которого медленно отходила волна приступа, он понимал, что оттуда, из сумрачного пространства какой-то свирепой, оглушающей, неуемной боли, как из темного жерла длинного тоннеля, на него выходит совершенно другой, обновленный что ли этой болью человек: в новой коже, с новым лицом, голосом и взглядом... И именно этот человек обращается к нему с вполне живым, естественным и искренним «Поверь...»

Что-то не так, подумал Панин. Черт, я в самом деле начинаю ему верить.

- Ты догадываешься, что испытывает человек, которым вдруг начинает овладевать замысел?

- Да нет, - пожал плечами Панин. - Меня иногда посещают, конечно, замыслы. Кого-нибудь трахнуть. Или пива с утра выпить. Или какие-то другие плодотворные творческие идеи. Но до замысла на предмет вспарывания брюшных полостей я, по всей видимости, еще не дорос.

- Да при чем здесь это, причем здесь... - Боб порывисто поднял руку, но тут же вернул ее к больному месту и помассировал его. - При чем здесь эти животные инстинкты. Я тебе говорю про замысел... - прищуренные глаза его начали подергиваться мутноватой поволокой. - Представь себе - нечто туманное, неясное полупрозрачное вдруг начинает маячить перед глазами и только где-то в глубинах этой вязкой материи брезжит слабый, манящий свет. А ты, как слепой, вытянув вперед руки, делаешь к нему первый шаг, потом еще и еще, плутаешь, сбиваешься с дороги, возвращаешься к ее началу, но идешь и идешь, словно в каком-то сомнамбулическом трансе. Ты от себя в этом состоянии уже не зависишь, понимаешь? Ты принимаешь те или иные решения помимо своей воли - их целиком диктует логика замысла. Ты себе уже не хозяин, ты перестаешь чувствовать бытовые реалии и видеть предметный мир, который обступает тебя со всех сторон, и который тебе абсолютно безразличен. Понимаешь?

Панин промолчал.

- Все теряет смысл, если не имеет отношения к твоему движению вперед.

- Все, включая человеческую жизнь?

- Ну опять ты!.. - досадливо махнул рукой Боб.

Прислушавшись к себе, Панин вдруг понял, что ему страшно. Он не испытывал дрожи в коленках, когда шел сюда. Но теперь засосало под ложечкой: этим человеком  движет вовсе не то, что он мог предположить. Не честолюбие или садизм, корысть или тщеславие, соображения меркантильного порядка или жажда власти над себе подобными, нет, он черпает энергию из какого-то маниакального источника, у которого ни начала нет, ни конца, ни четкого русла, ни берегов, он просто движется по течению, плывет, раскинув руки крестом, и, не мигая, смотрит в небо. И значит, его не остановить.

- Догадываюсь, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что я параноик, маньяк.

- Маньяк? - рассеянно переспросил Панин. - Нет. Это было бы слишком просто. Ты явление скорее творческого порядка. И это куда страшнее. Маньяком управляет простой, понятный животный инстинкт. Но ты, к несчастью, не «собака Павлова». Ты тот человек в белом халате, который за ней наблюдает. Значит, дело совсем швах.

- Всякий автор по-своему маньяк. Вопрос только в том, в каком материале он работает. Но самое главное - в каком языке. Ты понимаешь, о чем я говорю? - Боб заглянул собеседнику в глаза. - Понимаешь, понимаешь...

Он выпрямился, потрогал бок, погладил больное место, налил себе полстакана.

- У тебя, похоже, язва, а ты хлещешь. Ну да не стесняйся, наливай от души. Быстрее отправишься на тот свет.

- Язва? - переспросил Боб; последнюю реплику он пропустил мимо ушей, поскольку в этот момент был занят стаканом. - Ага, вот именно.

Он, медленно отжавшись на подлокотниках кресла, поднялся, прошел к стеллажу, в который был встроен секретер, открыл, достал изящную кожаную папку и бросил ее на стол. Панин сдернул резиновый фиксатор, открыл.

В папке были бумаги. Большинство на бланках, с печатями и без. Многие заполнены от руки стремительными, скачущими и совершенно невразумительными (сказать бы - невменяемыми) почерками. Пролистав содержимое папки, Панин поднял на Боба вопросительный взгляд.

- И что это за бухгалтерия?

- Это занятная бухгалтерия. И главное, совершенно четко выверенная. Так сказать, следственные материалы и приговор суда. Это расследование по поводу моей язвы, - лицо его не то чтобы омрачилось, а скорее просто поскучнело. - А по-научному эта язва называется рак. Анализы, исследования, опять анализы и даже попытка оперативного вмешательства, - он задрал свитер, потом рубашку и показал лиловый рубец. - Без толку. Заштопали и отпустили с миром.

Он взял из рук Панина папку с приговором, убрал на место, запер секретер, постоял, потом повернулся и сложил руки на груди.

- Панин, поверь мне, я хорошо знаю, что такое боль.

- Это твои проблемы. Но никак не проблемы тех людей... - он подумал и добавил: - Которых никто не станет искать.

Он встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Во двор медленно вползали две темно-синие машины.

- Люди приехали.

- Пора бы уж... - Боб бросил короткий взгляд на часы. - Да, Панин, пора.

Открылась дверца, из машины вышел седой, осмотрелся. Сунул руки в карманы, поднял голову, нашел глазами круглое окно и Панина в нем.

Панин кивнул ему - заходи! - и усмехнулся, в который уже раз убедившись: бандиты - самый передовой, сознательный, организованный и профессионально состоятельный класс городского общества, он с полным правом может носить высокое и звучное имя гегемона. Седой сказал: эти люди - моя забота. Сказано - сделано. Вот что значит высокий уровень классовой сознательности и чувство исторической ответственности за судьбы капитализма.

- Пока, - вздохнул Боб. - Извини, но я ничем тебе помочь не могу.

- А я какую роль буду играть? Повешенного? Четвертованного? Или, может, утопленника?

Боб вяло махнул рукой в ответ: иди, иди.

В этот момент он услышал шаги на лестнице и теперь в упор смотрел на дверь.

На пороге стоял совершенно седой человек с молодым лицом.

Боб не испугался, не засуетился, не задергался - он отреагировал на неожиданное развитие событий совершенно спокойно, и разве что легкое удивление читалось в его лице: сосредоточенно покусывая угол рта, он пристально рассматривал гостя.

Седой шагнул в кабинет, по-деловому осмотрелся, снял свою роскошную шляпу и - наподобие фризби - запустил ее в полет. Шляпа спланировала к ногам Боба. Потом он неторопливо, с видом усталого после трудового дня человека, снял плащ, бросил его на стул.