Кабак - Василий Викторович Казаринов

Взрослые глаза двенадцатилетней женщины - именно так она будет смотреть на меня и через десять лет, и через двадцать, если Бог даст нам встретиться где-то.

Я понял, что приобрел еще одного врага.

Одним больше, одним меньше - какая разница.

2

 Паровоз в дыму по пояс бьет копытом на пути, голубой курьерский поезд вот-вот должен отойти - отошел, разогнался, а, проскочив Голицыно, понесся, и все было давно знакомо: вспух, треснул и обрушился за спину серый и тяжелый, как слон, мост. Шарахнулся в сторону от звенящего переезда, зачеркнутого шлагбаумом, желтый домик, возле которого стоял безлицый какой-то человек в черной железнодорожной фуражке. Опрокинулась навзничь тропинка и полетел вверх тормашками пустырь, утягивая за собой длинный бревенчатый дорожный дом. Размазался - как зеленая грязь по стеклу - куст только начавшей оживать бузины, и смыло волной чей-то гараж, распахнутый, как книга - дорога все так же, с треском и свистом, рвала на части устойчивые, глубоко укорененные в земле формы жизни и расшвыривала их в полнейшем беспорядке по откосам, однако нет уже того мальчика в «техасах», что, возвращаясь, собирал осколки в прежнее целое пространство, нет и не будет...

Рано утром слева по ходу поезда проплыл собор на взгорке - мощный, фантастически красивый, он просто подавлял своими монументальными формами все вокруг.

Смоленск.

Я стащил свой рюкзак с багажной полки и вышел. Возвращался ночным поездом. Часов в шесть утра он причалил к знакомому перрону. Домой я отправился пешком. У консервного заводика, прижавшись к воротной тумбе, лежала на боку собака невнятной пегой масти. Возможно это именно та собака, которая посоветовала когда-то одной женщине пойти и повеситься. Под брюхом у нее спали щенки. Собака почуяла вторжение постороннего на свою территорию, лениво приоткрыла глаза, взгляд у нее был сонный и умиротворенный.

Дома было прохладно - отбывая в Париж, я забыл закрыть форточки.

Сварил кофе, сел у окна. Сидел, курил и ни о чем не думал.

От этого занятия меня отвлек телефонный звонок. Я поднял трубку и сказал:

- Привет, монашка, я вернулся.

Это был Венька. Он звонит узнать, куда я подевался. Он меня полторы недели нигде не может застать.

- Да я в Париж ездил. А что?

- Боб, - сказал он после долгой паузы. - Сегодня девять дней. Его нашли на даче. Он уже не дышал. Кто-то забил его до смерти.

- Я знаю...

- Откуда?.. Ты же был в Париже. В самом деле знал?

- Я немного знаком с классикой... Знал.

Я повесил трубку. Часов до десяти я сидел у окна и глядел во двор. Там в самом деле в полный рост стояло тепло, оно чувствовалось даже через стекло. Потом я оделся, сунул в карман пачку сигарет и вышел.

Я долго стоял перед дверью, время от времени звонил и ждал, что дверь отворится.

Она отворится, откроется узкая щель, перечеркнутая цепочкой, и кто-то спросит у меня закурить.

Никто не открыл и не спросил. Вот уж точно: по несчастью или к счастью, истина проста - никогда не возвращайся в прежние места. Я соврал ей тогда, я люблю Шпаликова, славный был человек, потому что нешумный, и ему повезло: после смерти его не растащили по идиотским мемуарам, не растерзали, не разнесли по клочкам все, кому не лень, он остался целым.

Я собрался уходить, но тут заметил листок бумаги, сунутый под дерматиновую обшивку двери.

Там было всего несколько слов. Кто-то случайный ничего бы из записки не понял, но я знал, куда мне идти. Я сто лет не был в этой старой публичной библиотеке и грешным делом думал, что она давно рассыпалась в прах. А если не рассыпалась, то в этом ветхом особняке располагается либо банк, либо торговый дом.

После легких препирательств на входе (я никак не мог вспомнить, что представляет собой читательский билет) мне удалось пробиться в читальный зал.

Странно, там были люди. Люди сидели за обшарпанными столами и читали. Мистическое зрелище, в реальность которого что-то не верилось. Но они в самом деле сидели, а над ними висела сосредоточенная тишина, изредка нарушаемая скрипом рассохшегося переплета.

Она стояла у высокого стеллажа и рассеянно трогала корешки томов. Вздрогнула, повернула голову и приоткрыла рот. Она явно хотела что-то сказать, но не могла.

Не могла она, не могла!

Я прикрыл глаза и все понял. Я понял, потому что вдруг отчетливо увидел эту сцену. И подумал, что нечто такое лежит за пределами реальности.

А как же полеты над гнездом? А покрывало мадам Баттерфляй как же? И как же - «нам это не грозит»?

В том тексте, который мы преодолели, из которого выдрались в кровавых лохмотьях, это выглядело примерно так же - там, в плоском экране. И так же была женщина у стеллажа, и та же тишина висела, и те же шорохи бродили под потолком. А потом женщина закричала.

О чем она кричала? Ах, да.

- Ч-е-е-рт! Я беременна!

Так кричала тамошняя женщина, с короткой стрижкой и синим маникюром. Здешняя так и стояла, приоткрыв рот, и просто плакала, медленно и беззвучно.

Я подошел, провел ладонью по мокрой щеке.

- Это правда?

Она прикрыла глаза - да - и слабо-слабо улыбнулась.

- Ну, иди теперь, - сказала она. - Ты опоздаешь.

- Куда?

Она долго смотрела сквозь меня, так смотрят, когда прощаются.

- Как куда? На поезд... Ты ведь должен уехать, - она легонько подтолкнула меня в плечо. - Так всегда бывает. А я пойду тебя провожать на вокзал. Когда поезд тронется, я подниму руку.

Я поцеловал ее в лоб и сказал, что раздумал ехать на этом поезде, потому что у него нет конечного пункта следования. И мне наплевать, кто там вышагнет из зеркала, и какая на этом вышагнувшем будет рубаха - коричневая, черная, красная или номенклатурно-голубая.

- Видишь ли, монашка, я люблю этот кабак. Я в этом кабаке у себя дома.

Она медленно перебросила косу на грудь и протянула мне раскрытую ладонь. Я нащупал в кармашке-пистончике крохотную твердую точку, вынул маленький перламутровый шарик и отдал ей жемчужину.

Она подняла руку, развернула кисть, полюбовалась.

- Ну кто скажет, что это не руки монахини?

Краем глаза я отметил, что кто-то присутствует в пространстве нашей летаргии, посторонний