Кабак - Василий Викторович Казаринов

черепашьей кожи, серебряный крестик - немного же осталось от бабушки... И россыпь мелких желтоватых горошин, соскользнувших с нитки, разбежавшихся по углам. Одну она захватила с собой.

Положила ему в ладонь.

- Восток дело тонкое, - усмехнулся он, сжимая кулак. - Настоящий?

- Естественно. Прежние люди питали слабость именно к настоящему... Ну, расплетай косу.

Да, расплету, мы очиним наши перья, наполним чернильницы густой и темной влагой, лист писчего шелка разглажен и чист, готов принять первый росчерк пера, вскрикнуть от боли по утраченным иллюзиям - мы будем писать этот роман долго, тщательно, напрягая фантазию, и да не иссякнет горячая влага в наших чернильницах; а потом мы в изнеможении отвалимся друг от друга, задуем свечу и уснем сном младенца, а поднимаемся наутро бодрыми, сильными, здоровыми и красивыми, соберем исписанные бессознательной рукой шелка и отнесем для прочтения врагу нашему, и встанем у него за спиной, станем наблюдать за медленной казнью.

12

 Когда проснулись, был уже глубокий вечер. Печка прогорела. Панин раздул угли, подбросил свежих дров.

- Будет совсем тепло, когда вернемся.

- Вернемся? А куда мы должны идти?

- Пасха же, - улыбнулся он.

- Господи, Пасха, - бежим скорее, братец, где мой ситцевый платок? Надо бы голову покрыть.

И все наконец встало на свои места: значит, этой ночью прокатился над церковным двором глубокий вздох, это отворились высокие двери, и церковь облегченно выдохнула - теплый, настоянный на талом воске, воздух, свет и голоса хора - толпа ожидающих во дворе качнулась, в ней проложили узкий коридор крепкие мужчины из приходского актива, они были в строгих деревенских пиджаках, верхняя пуговка на сорочках была плотно застегнута, а в лицах их стояла одна непреклонная строгость; они отжали в стороны зевак, малолеток, пьяных, и в это узкое и чистое пространство влился ход, он тек медленно, степенно за угол, а потом еще дальше, в темные церковные тылы - Христос воскресе! - и все это оставалось на своих законных местах, потому что не было ветра с севера, было очень тепло и очень тихо. И дом стоит на месте, мы присядем к дубовому столу, укрытому белой скатеркой, предвкушая яства, под ней нас дожидающиеся. Там огурцы ныряют в крепком рассоле, как дельфины, картошка преет в чугуне вся в укропной патине, и накатывают друг на друга сочной розовой волной тонкие ломти ветчины, селедка, осененная луковыми нимбами, благоухает, и сало с пушистой от соли корочкой, и грудинка с темно-бордовыми прожилками, и масляная голова набриолинена, и много чего еще разного, и, конечно, горькое серебряное вино в потном штофе - ах, хорошо. Хорошо - молча посидеть минутку, чинно выпрямившись и уложив ладони на край стола, предвкушая праздник чревоугодия после долго изнурительного поста, а потом неторопливо сложить белую скатерть конвертом, убрать в сундук, и утяжелить стаканчик жидким серебром, пусть дышит холодом и студит грань чарки, а потом дохнуть коротко в плечо и - приступить.

- Выпьем, сестричка!

- Выпьем, братец... За что?

- За то, что стало теплее,- сказал он. - Просыпайся, сестричка.

- Хорошо, когда становится теплее, - сказала она. - И ты, братец, просыпайся.

Глава тринадцатая 

1

Неделя перед отъездом - сплошная бездарность и глупость: перекладывание вещей с места на место, разбор архивных бумаг с истлевшими записками, растворившимися в воздухе адресами и онемевшими телефонами, топтание из угла в угол, разглядывание паркетного узора, беспрерывное курение и регулярные «посошки».

Меня никто не провожал - и слава Богу.

Я обогнул дом, зашел во двор. Где-то высоко в тополиной кроне беспокойно и горько кричали вороны, наверное у них наступала пора любви.

На вокзале пахло углем, железом и чебуреками.

Мой вагон был в середине состава, сразу за рестораном. Я бросил рюкзак в купе и вышел покурить.

Метрах в десяти от меня, возле столба, обложенного дорожными сумками, каменела грузная старуха и, приподняв большое лицо с тяжелыми грубоватыми чертами, чутко вслушивалась в голоса вокзальной жизни. Скорее всего ее оставили сторожить вещи и забыли, а она, как честный гайдаровский мальчик, все стоит на часах и стоит. Я успел выкурить сигарету, а она все стояла и слушала. Должно быть, она плохо видит и больше полагается на слух.

Никто не выходит сменить ее на часах, и тогда она медленно и с отчетливым скрипом в проржавевших от долгой жизни суставах присела, нашарила слепой рукой чемоданную ручку и попробовала встать. Это ей не удалось.

- Подождите, оставьте вы... Я помогу.

Она развернула голову на мой голос. Набухшие воспаленные веки и глаза, излучающие боль, точно их окунули в раствор щелочи. Сомневаюсь, что она меня видела.

- Нет, не надо. Сейчас вот... - и мелко закивала в сторону вагонного окна.

На стекле лежал плотный слой серой дорожной пудры, притушивший черты человека, неподвижно стоящего у окна.

Но я ее узнал. Конечно - она, девочка, которую я как- то, странствуя по городу, нашел в подвале, помеченном предупреждением «Опасная зона».

Выходит, они наконец уезжают к маме с папой в Германию. Что ж, добрый путь.

- Хотя сомневаюсь... - вслух подумал я.

- Ась? - насторожилась караульная старуха.

- Да нет, ничего. Извините, это я так.

Я действительно сомневаюсь, что в Берлине или Кельне, Мюнхене или Бремене нет такого подвала. Наверняка есть.

Большие поселения, в принципе, мало чем отличаются друг от друга.

С подножки спрыгнула на перрон миниатюрная женщина лет сорока пяти с короткой аккуратной стрижкой и ухоженным, но крайне утомленным и совершенно бесцветным лицом. А ребятишки похожи на свою маму, отметил я, особенно Павлик. Едут, едут - только куда и зачем? Медицинские дипломы родителей там такая же пустая бумага, как здесь университетские, значит пока, в лучшем случае, есть работа санитара, и если уж совсем повезет - медсестры. Значит, еще долго придется щупать шаткие от чрезмерного употребления пива пульсы, совать в потные подмышки градусники, а в обрюзгшие, напоминающие земляничное желе, задницы клистирные трубки - тоже дело, и значит, в самом деле хорошо там, где нас нет.

Она ухватила двумя руками гигантский пластиковый чемодан и, скособочившись, повлекла его к поезду, я было дернулся помочь, но встретился взглядом с лицом, вмерзшим в стекло. Слой копоти был достаточно плотен, но я догадался, что именно стоит в ее глазах - не просьба, а скорее жесткий, истеричный окрик.

Не смей!

Не смей