Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Все узнают! Быть может, горшая капля в чаше, которую обречена пить брошенная девушка. Лили еще утром заметила, что горничной все известно. Девушка пыталась своим поведением выразить сочувствие, но в нем сквозила жалость, и Лили на мгновение разозлилась. Потом она вспомнила, что иначе и быть не может, поэтому улыбнулась девушке и сказала ей несколько добрых слов. Да и какая разница? Через день-другой знать будут все.

На следующий день она по совету матери зашла к дяде.

– Дитя мое, – сказал он, – я сочувствую тебе. У меня сердце обливается кровью.

– Не огорчайтесь, дядюшка, – ответила Лили. – А ради меня прошу об одном: не говорите больше про это. Я имею в виду со мной.

– Хорошо, хорошо, не буду. Только подумать, что я принимал в своем доме такого мерзавца…

– Дядюшка! Дядюшка! Я не потерплю, чтобы хоть кто-нибудь дурно о нем говорил! Запомните. – И ее глаза сверкнули.

Сквайр не ответил, только сжал ее руку, а затем Лили ушла.

– Дейлы всегда были постоянны, – сказал он себе, прохаживаясь туда-сюда перед домом. – Всегда постоянны!

Глава XXXI. Раненый олененок

Минуло почти два месяца, в Оллингтон пришло Рождество. Легко догадаться, что в обоих домах шумного празднования не намечалось. Такие раны, как у Лили, затягиваются долго, и все ее родные чувствовали, что веселье для них невозможно. Про саму Лили надо сказать, что она держалась исключительно мужественно. В первую неделю она стояла, как дерево на ветру, которое скоро переломится, поскольку не хочет гнуться. В эту неделю мать и сестра были напуганы ее спокойствием и стойкостью. Лили выполняла свои всегдашние обязанности, ходила через деревню и в воскресенье, как обычно, пошла в церковь. По вечерам она сидела с книгой, сдерживая слезы, и упрекала мать и сестру за их встревоженные взгляды.

– Маменька, давай жить так, будто ничего не было, – сказала она.

– Ах, милая! Если бы это было возможно.

– Упаси Бог, чтобы это было возможно внутренне, – ответила Лили, – но внешне это возможно. Я чувствую, что ты нежнее ко мне, чем прежде, и меня это огорчает. Если бы ты распекала меня за безделье, мне скоро стало бы легче.

Однако мать не могла говорить со своей ненаглядной так, как если бы ее не постигло горе. Не могла сдержать озабоченных любящих взглядов, и Лили понимала – мать смотрит на нее как на почти смертельно раненного олененка.

В конце первой недели Лили сдалась.

– Я сегодня не буду вставать, Белл, – сказала она как-то утром почти капризно. – Я больна, и мне лучше полежать и не путаться у всех под ногами. Не надо разводить суету. Я глупенькая дурочка и оттого болею.

Миссис Дейл и Белл испугались и смотрели друг на друга с помертвевшими лицами, вспоминая истории о девушках, которые гасли от несчастной любви, как тоненькие восковые свечки под сильным порывом ветра. Однако Лили не была такой слабой свечечкой. Не была она и деревцем, которое ломается, оттого что не хочет никнуть на ветру. За неделю болезни она склонилась под ветром, а затем встала по-прежнему изящной и прямой, и свет ее не погас.

После этого она смогла более открыто говорить с матерью о своей утрате – открыто и с полным осознанием постигшей ее беды, но с твердостью, которая как будто отметала всякую мысль о разбитом сердце.

– Я знаю, что могу это снести, – сказала она, – и что могу это снести, не оставаясь несчастной. Конечно, я всегда буду его любить и чувствую, наверное, почти то же, что чувствовала ты, когда умер мой отец.

На это миссис Дейл ничего не ответила. Она не могла выразить вслух свои мысли о Кросби и объяснить Лили, что он не достоин ее любви. Любовь не выбирает достойного и не отдает себя совершенству, ее не уничтожает дурное обращение, не убивают удары и увечье. Когда Лили говорила, что по-прежнему любит того, кто так дурно с нею обошелся, миссис Дейл молчала. Обе полностью понимали друг друга, но на эту тему мыслями обмениваться не могли.

– Маменька, пообещай, что я никогда тебе не надоем, – сказала Лили.

– Редко бывает, чтобы дети надоели матери, как бы они с ней ни обходились.

– Не уверена, что это так, когда дети превращаются в старых дев. К тому же я намерена иметь собственную волю и, если возможно, поступать по-своему. Когда Белл выйдет замуж, я задумаюсь о создании партнерства и не буду больше делать, что мне говорят.

– Предупрежден – значит вооружен.

– Вот именно – я не хочу застигать тебя врасплох. Еще год или два, покуда Белл не выйдет замуж, я намереваюсь быть послушной, но глупо девушке оставаться послушной всю жизнь.

Миссис Дейл прекрасно видела: Лили дает понять, что полюбила однажды и не сможет полюбить снова, она сыграла свою игру, надеясь, как надеются другие девицы, выиграть мужа, однако проиграла и больше в эту игру не вступит. Такое внутреннее убеждение заставляло Лили говорить матери подобные слова. Однако миссис Дейл вовсе не разделяла это убеждение. Она говорила себе, что время исцелит рану ее дочери и жизнь Лили, возможно, еще увенчается супружеским счастьем. Она не желала в душе соглашаться с тем, что участь Лили окончательно решена. Ей никогда особенно не нравился Кросби в качестве дочкиного жениха, сама она предпочла бы Джона Имса, при всей его юношеской нескладности. Быть может, Джон Имс еще добьется исполнения своей мечты.

Тем временем Лили, как я уже говорил, держалась стойко и вновь взялась за труд не давать себе поблажек и не лениться оттого лишь, что ее постигло несчастье. Утром и вечером она молилась о Кросби, а днем почти ежечасно уверяла себя, что любить его – по-прежнему ее долг. Трудно любить, не имея возможности выразить любовь. Но она все равно будет исполнять свой долг.

– Маменька, – сказала она как-то утром, – когда узнаешь, что назначен день его свадьбы, сразу скажи мне. Пожалуйста, не держи меня в неведении.

– Она назначена на февраль, – ответила миссис Дейл.

– Но ты назовешь мне день. Он не должен быть для меня, как другие дни. Не делай такое печальное лицо, маменька, я не натворю глупостей. Не ускользну из дома и не появлюсь в церкви, как призрак. – И затем, отпустив свою маленькую шутку, Лили уткнулась личиком матери в грудь и зарыдала. Через мгновение она вновь подняла голову. – Поверь мне, маменька, я не несчастна.

По окончании этой второй недели миссис Дейл написала Кросби следующее письмо: