Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Полагаю [писала она], мне следует подтвердить, что Ваше письмо получено. Не знаю, должна ли я сказать Вам что-либо еще. Мне как женщине не пристало говорить то, что я думаю о Вашем поведении, однако я убеждена, что Ваша совесть скажет Вам то же самое. А если не скажет, то Вы воистину очерствели. Я обещала дочери передать Вам послание от нее. Она просит написать, что простила Вас и не питает к Вам ненависти. Да простит Вас и Господь, и да вернете Вы себе Его любовь.

Мэри Дейл

Прошу не отвечать на это письмо ни мне, ни кому-либо из моей семьи.

Сквайр на письмо Кросби не ответил и не предпринял никаких шагов к тому, чтобы немедленно того наказать. Более того, он утверждал, что такие шаги невозможны, когда объяснял племяннику, что единственный путь – обходиться с подобным человеком, как с крысой.

– Я никогда с ним не увижусь, – сказал он как-то в другой раз, – а если увиделся бы, то без малейшего зазрения совести ударил бы его по голове тростью; но я не уважал бы себя, если отправился бы за ним с такой целью.

И все же старика ужасно печалило, что мерзавец, так его оскорбивший, выйдет сухим из воды. Он не простил Кросби. Мысль о прощении ни разу его не посетила. Он возненавидел бы себя, если бы допустил, что согласится простить такую обиду. «В этом столько подлости, столько гадкой низости, которую я не понимаю», – снова и снова говорил он племяннику. Затем, в одиночестве прохаживаясь перед домом, сквайр думал про себя, должен ли племянник как-то отмстить за кузину. «Он прав, – говорил себе мистер Дейл. – Бернард прав. Но я в молодости такого не потерпел бы. Тогда человека, поступившего так, как этот негодяй поступил с нами, можно было вызвать на дуэль и чувствовать, что хоть как-то ему отплатил. Думаю, сейчас мир изменился».

Мир и впрямь изменился, но сквайр не видел ни одной перемены к лучшему.

Бернарда тоже мучили беспокойные мысли. Он готов был бы вызвать Кросби на дуэль, будь дуэли по-прежнему возможны. Однако он считал, что сейчас так поступить нельзя – во всяком случае, не выставляя себя на посмешище. А если дуэль исключена, то как можно его наказать? Разве не факт, что для такой вины у света наказаний нет? Что такой, как Кросби, может поразвлечься неделю-другую за счет счастия всей девушкиной жизни без каких-либо для себя последствий? «Я вынужден буду отказаться от клуба, чтобы не встретиться с ним там, – говорил себе Бернард, – а для него клуб останется открыт». Более того, он чувствовал, что для Кросби вся эта история скорее триумф, чем позор. Завоевав любовь такой девушки, как Лили Дейл, а затем бросив ее и не понеся за это никакой расплаты, Кросби в глазах многих только возвысился. Он согрешил против всех Дейлов, однако страдать за его грехи будут только Дейлы. Так, увы, думал Бернард, размышляя обо всей истории – мечтая о мести, но не зная, как отомстить. Лично я думаю, что он совершенно заблуждался в том, как оценят вероломство Кросби его друзья. Люди и впрямь говорят о таком легкомысленно, утверждая, что на войне и в любви все средства хороши, и почти завидуя удаче бывалого сердцееда. Однако я не встречал никого, кто бы высказался так о конкретном случае. Кросби оценивал последствия своей измены куда вернее, чем Бернард Дейл. Он считал ее извинительным грешком, покуда она оставалась не более чем замыслом, но как только путь назад оказался отрезан, она предстала ему в истинном свете. Он знал, что совершил подлость и что все будут считать его подлецом. Фаулер Пратт, на словах считавший женщин не более чем игрушками, смотрел на него как на подлеца. Кросби не только не похвалялся содеянным, но и всячески избегал упоминать о своей женитьбе, как вор избегал бы говорить об украденной вещи. Он чувствовал, что в клубе все смотрят на него косо, и, хотя не страшился побоев, с ужасом думал о том, что однажды к нему подойдет вооруженный тростью Бернард Дейл. Сквайр и его племянник ошибались, думая, будто Кросби остался безнаказанным.

С началом зимы он обнаружил, что благородное семейство Де Курси пристально за ним приглядывает. Некоторых членов этого благородного семейства Кросби уже люто возненавидел. Досточтимый Джордж приехал в Лондон в ноябре и тут же принялся одолевать будущего зятя – требовал от него обедов в «Себрайтсе», курил в его комнатах вечера напролет, брал его вещи и не отдавал, пока наконец Кросби не счел разумным рассориться с Досточтимым Джорджем, что и осуществил – выставил того из своей квартиры и прямо объявил, что не желает его знать.

В этом он последовал совету Мортимера Гейзби, который предупредил: «Вам придется отказать ему от дома, как отказал я. Мне не хотелось портить отношения с членом семьи, но леди Амелия настояла».

Однако гостеприимство Гейзби было даже тягостнее, чем навязчивость Досточтимого Джона. Будущая свояченица как будто решила не оставлять его в покое. По воскресеньям за ним отряжали Мортимера, и он вынужден был вопреки сильнейшему нежеланию отправляться на виллу в Сент-Джонс-Вуд. Кросби не мог полностью разобраться в своем положении, но чувствовал себя петухом, которому отрезали шпоры, – собакой, которой вырвали зубы. Он видел, что становится смиренным и покорным. Он вынужден был признаться себе, что боится леди Амелии и почти боится Мортимера Гейзби. Они не скрывали, что наблюдают за ним и знают про все его дела. Они называли его Адольфус и забрали над ним полную власть. Они прожужжали ему уши предстоящей свадьбой. Леди Амелия ездила выбирать ему мебель и часами говорила об одеялах и постельном белье. «Кухонную посуду вам лучше купить у Томкинса. Там все качественное, и вам дадут скидку в десять процентов, если заплатите наличными – и, разумеется, вы так и сделаете!» И ради этого он пожертвовал Лили Дейл? Ради этого решил породниться с благородным семейством Де Курси?

Мортимер сразу по возвращении в Лондон занялся брачным договором и уже связал Кросби по рукам и ногам. Его жизнь застраховали, и полис находился у Мортимера. Те небольшие деньги, что у него были, забрали, чтобы они вместе с небольшими деньгами леди Александрины составили неприкосновенный капитал. Выглядело это так, будто все делается в расчете на его скорую смерть, после которой у леди Александрины должен остаться приличный, хотя и скромный доход для жизни в Сент-Джонс-Вуде. Брачный договор лишал его даже возможности тратить проценты с собственных денег или денег жены –