Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

все они через руки Мортимера Гейзби пойдут на оплату страховки. Если он умрет на следующий день после свадьбы, Александрина получит кругленькую сумму, почти достойную графской дочери. Полгода назад Кросби считал, что в любом возможном споре заткнет Мортимера Гейзби за пояс. При встречах Гейзби держался с ним смиренно, чуть ли не подобострастно, а сам Кросби смотрел на Гейзби свысока – теперь же чувствовал себя беспомощным в его руках.

Однако, наверное, самую сильную антипатию вызывала у него графиня. Она постоянно писала будущему зятю записочки, в которых давала ему множество поручений, гоняя его по своим делам, будто слугу. И она засыпала его советами, что было еще хуже поручений, объясняла, на какой образ жизни будет рассчитывать леди Александрина, и постоянно напоминала, что за бесценную привилегию войти в столь благородное семейство такие, как он, должны платить очень дорого. Ее ненавистные письма Кросби отодвигал в сторону и часто не распечатывал до конца дня. Он уже решил рассориться с графиней вскоре после свадьбы, да и вообще по возможности отдалиться от всего семейства. А ведь он заключил эту помолвку главным образом для того, чтобы пользоваться всеми благами, какие даст ему аристократическое родство! Сквайр и его племянник терзались мыслью, что Кросби останется безнаказанным, однако терзания их были напрасны.

С самого начала ожидалось, что он проведет Рождество в замке Курси. Избавиться от этой обязанности Кросби никак не мог, но решил, что пробудет там как можно меньше. Рождество неудачно пришлось на понедельник, а в мире Де Курси все знали, что суббота в генеральном комитете – неприсутственный день. На эти три дня он ничем отговориться не мог, но внушил леди Александрине, что суровые члены правления не позволят ему задержаться на больший срок. «Разумеется, мне придется взять отпуск в феврале, – объявил Кросби почти страдальчески, – и посему дольше понедельника я никак пробыть не смогу». Если бы родовое гнездо Де Курси обладало для него хоть малейшей притягательностью, думаю, он сумел бы договориться с мистером Оптимистом на неделю или на десять дней. «Будут только свои, – написала графиня, – и, надеюсь, вы сможете познакомиться с нашими обыкновениями ближе, чем вам это удавалось до сих пор». Ему такие слова были горше желчи. Однако на этом свете всякий товар имеет свою цену, и когда такие, как Кросби, хотят приобрести себе родство со знатью, они должны платить за покупку столько, сколько требует рынок.

– Приходите отобедать с нами в понедельник, – сказал своей невестке сквайр примерно в середине предрождественской недели.

– Думаю, мы не придем, – ответила миссис Дейл, – и, возможно, нам лучше побыть дома.

В те дни сквайр и его невестка находились в куда более дружеских отношениях, нежели раньше, и он, понимая ее чувства, ничуть не обиделся на отказ, однако продолжал настаивать и добился своего.

– Полагаю, вы ошибаетесь, – сказал он. – Не думаю, что у нас будет очень веселое Рождество. Вы с девочками едва ли станете веселиться вне зависимости от того, съедите свой пудинг здесь или в Большом доме. Однако лучше нам все-таки хотя бы попытаться устроить праздник. Так, по моему мнению, будет правильно.

– Я спрошу Лили, – ответила миссис Дейл.

– Да, спросите обязательно. Передайте ей мою любовь и скажите от меня, что, несмотря на все утраты, Рождество должно быть днем радости. Мы пообедаем часа в три, чтобы у слуг был свободный вечер.

– Конечно, мы пойдем, – сказала Лили. – А почему нет? Мы всегда ходим туда в этот день. И мы устроим жмурки со всеми Бойсами, как в прошлом году, если дядюшка их пригласит.

Однако Бойсов в этом году не пригласили.

Впрочем, хотя Лили и храбрилась внешне, ей предстояло много мучений, и она действительно переживала их очень болезненно. Если тебе, читатель, случалось в сырой день поскользнуться и упасть в канаву, замечал ли ты, что худшее в твоем несчастье – сочувствие прохожих? Не говорил ли ты себе, что все было бы хорошо, если бы только эти люди шли своей дорогой и не смотрели на тебя? Однако притом ты не можешь винить тех, кто остановился и ахает, или даже пытается отчистить тебя от грязи, или помогает выудить из лужи перепачканную шляпу. Ты сам, упади кто-нибудь на твоих глазах, не сможешь пройти мимо, будто ничего не случилось. Так было и с Лили. Оллингтонцы не могли смотреть на нее как прежде. Они глядели на нее ласково, зная, что она – раненый олененок, и тем растравляли ее рану. Старая миссис Хирн выразила ей соболезнования и сказала, что, быть может, все сложилось к лучшему. Лили не могла и не хотела лгать. «Миссис Хирн, – ответила она, – тема эта для меня болезненна». Миссис Хирн больше о расстроенной помолвке не заговаривала, но при каждой встрече выражала лицом то, что не произносила вслух. «Мисс Лили! – сказал однажды Хопкинс. – Мисс Лили! – И пока он глядел ей в лицо, старческие глаза почти увлажнились. – Я с самого начала знал, что так будет. О-хо-хо! О-хо-хо! Ежели бы я только мог его убить!» – «Хопкинс, что вы себе позволяете? – рассердилась Лили. – Если вы еще так со мной заговорите, я скажу дядюшке!» Она отвернулась, но тут же вновь оборотилась и протянула ему свою маленькую ручку. «Простите, – сказала она. – Я знаю, какой вы добрый, и люблю вас за это». И затем пошла дальше. «Я еще доберусь до него и сверну его поганую шею», – пробормотал Хопкинс себе под нос, шагая по дорожке.

Незадолго до Рождества Лили с сестрой зашли в дом священника. Когда Белл с одной из девочек Бойс вышла в сад глянуть на последние хризантемы, миссис Бойс воспользовалась случаем произнести маленькую речь.

– Милая Лили, если я не скажу тебе ни слова, ты сочтешь меня черствой, – проговорила она.

– Не сочту, – почти резко ответила Лили, шарахаясь от пальца, тянущегося к больному месту. – Есть вещи, о которых не следует говорить.

– Что ж, возможно, – признала миссис Бойс, однако ей лишь через минуту-две удалось перейти на какую-то другую тему, и все это время она смотрела на Лили с мучительной жалостью.

Едва ли надо говорить, какой пыткой был для Лили этот взгляд, но она все стерпела, говоря себе, что не миссис Бойс повинна в ее страданиях. Как могла миссис Бойс глядеть на нее иначе, чем с жалостью?

Таким образом, решили, что Лили будет на Рождество обедать в Большом доме и тем покажет всему Оллингтону, что не надо смотреть на нее как на убитую горем страдалицу, затворившуюся в четырех стенах. Тут, думаю, она, несомненно, была