Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

спинами хариусов, потом солили, а женщины хлопотали с радостным предчувствием пиршества. Мужики жаловались на комаров и мошкару, рубахи их все были мокрыми от пота, и их жёны заботливо тут же меняли мужьям рубахи. Ели всем бараком рыбку с горячей картошечкой, ух, и вкусно!

А потом наступала ягодно-грибная пора, и об этом вспоминали мальчишки, глядя на берёзовые веники. Валентин с отцом Эдика, дядей Володей, ходили с этими вениками в баню, и Эдика с Серёжкой, конечно, брали с собою. И вот идёт густой пар в большой парилке, мужики кряхтят от удовольствия, и как много мужиков вокруг. Многие в наколках: там и про Сталина, и про воровской мир, и армейские наколки, много было перевидано разных наколок. У Серёжкиного дяди Серёжи была наколка «Серёга», и он, когда его однажды кто-то спросил, зачем он её сделал, ответил, что был дураком.

В соседнем бараке и тоже в «нулёвке», жил мужик, который был когда-то моряком. Женился, была у него дочка Светка, но жена ушла к другому. И вот так вышло, что в этом же бараке жила его семья, а он мыкался в комнатушке. Мать запрещала, а дочка всё равно бегала к отцу. Мужик тот работал шофёром, а потом стал сильно выпивать, и все стали его называть почему-то «зажигалкой» или «зажигой», хотя был он безобидным. Серёжке было жалко его, да и не только ему. Бараковские женщины говорили про Светкину мать, что, если бы она не бросила мужа, тот бы не спился.

Жизнь всех бараковских жителей была словно на ладони, это само по себе очень сближало всех. Конечно, очень хотелось переехать в новенькие панельные дома, которые строились вокруг, и их было так много. Но так сложилось, что бараки их стояли на краю квартала, и многие, которые приехали строить Братск намного позже таких, как мама Настя, уже получили новое жильё. Все до единого бараковского жителя знали, что это и с ними обязательно произойдёт, но пока данность – холодный барак, и только знай подкидывай в печку дрова, иначе от холода околеешь. Другое дело – дядя Серёжа, живший в этом же посёлке Гидростроителе, но в двухэтажном восьмиквартирном доме! Они жили, как цари – во всяком случае, так казалось Сергею. Им не надо было без конца топить печку – у них стояли чугунные батареи. Им не надо было ходить на улицу в туалет – у них был тёплый туалет. Ванны пока не было, удивительно, но им даже не надо носить с колонки воду. Льётся у них эта вода прямо дома из-под крана. Тётя Зина варит суп, а племянник нет-нет, да и попросит тётю Зину, чтобы она налила ему стакан воды попить. Тётя Зина, работавшая учительницей начальных классов, строго смотрит на Сергея и спрашивает:

– Серёжа! Ты уже третий стакан воды выпиваешь, скоро суп будет готов, оставь место под суп. Мы в Сибири живём, нам надо сытно питаться и салом пятки смазывать.

Мальчик тут же спросил:

– Тёть Зин! А как это – салом пятки смазывать? Надо носки снимать, а потом мазать пятки? И почему пятки только?

Зинаида Александровна была родом из села Надёжино Горьковской области, выучилась на учительницу, и направили её в село Леметь, где они с дядей Серёжей и поженились. Была строгой с учениками, а тут после вопроса Сергея улыбнулась:

– Ну это так в народе говорят, а вообще это означает, что надо сало солёное есть, чтобы сильным быть, ты же сибиряк. Вон как местные мужики-бурундуки сало наяривают, потому и силища у них. А хочешь, Серёжка, я тебе о себе расскажу?

– Да, тёть Зин, рассказывай. Я люблю, когда ты рассказываешь.

– Село наше Надёжино старинное, там давным-давно войско царёво проходило, церковь старинная есть, которую никогда не закрывали. Даже когда запрещали молиться, и во время Великой Отечественной войны люди непрестанно там молились, я смотрела на таких людей, ой, как жалко всех было. Много кто одет совсем плохонько, в лохмотья, много страдали эти люди, эх и много. Тятя мой с войны вернулся, всем крыши перекрывал, мастер большой был. В войну и после войны голодно было, куску хлеба рад до смерти, и, кажется, дай волю, то три булки хлеба бы за раз съел. Отец мой и у Данилиных крышу перекрывал. Дядя Серёжа твой киномехаником был, фильмы по всей округе показывал. Колхоз выделил ему лошадь с телегой, чтобы нёс культуру в массы. Мама твоя мне рассказывала: придёт брат пьяненький после показа фильмов, она с него сапоги стягивает, а он говорит: «Сестра Настя у меня мировой человек». И мамке твоей, и ещё двум сёстрам: Евдокии и Марии – давал деньги на отрезы на платья, говорил, чтобы красивые в кино приходили. Встретит меня и говорит: «Давай, я твои книги понесу». А мне свои тяжеленные, железные круглые бобины с плёнкой, фильмы, в общем. Я несу, страх как тяжело, словно железобетонные они, но терплю, а у самой сил нет. А он идёт, несёт книги и рассказывает какую-нибудь историю. Один раз дядя твой выпил крепко и показывал кино задом наперёд, и главное – никто не жаловался. Уважали сильно, а это надо заслужить, он же и косы старухам правил, точил, другой инструмент ремонтировал, в военные годы трактористам помогал. В твоего дядю всё большое село девушек влюблено было, и районные заглядывались, а он меня выбрал. Серёжка тут же сказал:

– Эх, тётя Зина. Чего ты не сказала дяде, что тяжёлые ленты-то?

– Да мы молодые были, счастливые, не развалилась я, а упрямо несла. Может, он так меня проверял – выдержу ли с ним семейную жизнь. Свадьбу гуляли и в Лемети, и в Надёжине, уже лучше стали жить, не то что после войны – голодуха была страшная. От этого и тятя раньше времени помер: мыслимо ли, такую войну пережить, а после голодать. Ни одному народу в мире столько горя не выпало, как нашему. И даже когда хлеба досыта стали есть, горечь в душе оставалась: у вот за что такая судьба нашему и без того многострадальному народу? На День Победы старухи выносили на улицу столы, ставили фотографии своих убиенных мужей, братьев, сыновей, дочерей, а из закусок только квашеная капуста, картоха, огурцы солёные. Брагу пили, чё покрепче ещё достать надо, но и доставали, конечно. Страшно было на этих горем убитых бабушек смотреть. Бабушка твоя, Серьга, камедная, как в дерене говорят, и очень мудрая. Бывало, когда уж поженились, спали мы летом в амбаре, сижу, жду, нет мужа.