Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

И снова Никодим заметил, как во взгляде шамана появился страх.

– Ничего об этом я не знаю, – отозвался Писон, помедлив.

– Знаешь! Тогда в юрте ясно дал понять, что знаешь, только духи не дозволяют. Я дважды повторять не буду!

– Ты всегда повторяешься, – ухмыльнулся шаман.

Никодим оглядел его лицо с распущенными чёрными волосами, с большими восточными глазами, с бородавками, усеявшими лоб и переносицу. Что за смесь чувств угнездилась в этой башке? Неужто и вправду шестеро духов в шамана влезают?

– Видно, разговор этот преждевременный, – вслух признал иеромонах. – Что ж, поговорим опосля мучений.

Спустя полчаса приступили к пыткам. Перво-наперво вздёрнули Писона на вывернутых руках. К всеобщему удивлению, он не кричал и даже не взмок – просто висел с отрешённым видом, с чуть закатившимися глазами. «Впадает в шаманскую оторопь», – заключил Вишня и прибавил к виске отягощение – бревно, краем уложенное на верёвку между связанных ног. Провисев около трёх минут, шаман не издал и звука, хотя вроде и находился при памяти. Ему сделали положенную передышку и опять подвесили, на этот раз прибавив плеть. Но и это не развязало Писону язык. Через час всё повторилось, и снова без результата.

Ближе к вечеру Черепанов, Никодим и Стёпка Вишня утомлённые и озадаченные сидели в казачьей управе, пили чай с пряниками.

– Слышал я, будто такое с колдунами бывает, – проговорил иеромонах, – но сталкиваюсь впервые. Даже удивительно, что раньше Писона не распознал. За хвастуна и обманщика принял. Хватку потерял, дьявола не чую. А раз Писон умеет такое, значит, стоят за ним дьявольские силы, стоят.

– Очевидно, и тлеющий веник не возымеет, – предположил Черепанов. – Попытаемся, конечно, но, если Писон под пытками не откроется, придётся признать, что Зорголка его оговорил.

– Будем пытать Зорголку? – обрадовался Вишня.

– А тебе не терпится его на дыбе посмотреть? Чего Зорголку пытать? Он любое без пытки подтвердит. Надо будет сказать, что оклеветал – скажет и это. Терять ему нечего.

Никодим покачал головою.

– Шептунам и ведьмам, что не признают вины под пытками, помогает дьявол. Он делает их нечувствительными к боли, и в этом – новое доказательство.

– Мы же Писону не сношение с дьяволом в вину ставим, – возразил Черепанов. – В подстрекательстве не признается, значит, отпустим. Лучше подумай, Никодим, как дьявола перехитрить.

«Кто же его перехитрит? – подумал иеромонах. – Архимандрит Пигасий, возможно, и смог бы, но не я». Тут Никодиму закралось странное чувство, будто рядом кого-то недостаёт. Того, кто непременно должен участвовать во всём этом. Раскосого – вот кого!

– А где Алексий? – спросил он Черепанова. – Давно его не вижу. Горюет?

– В кружку с зельем который день глядит. Обезумел почти. Вчера Мисюру слегка побил, который у него штоф отнять пытался. Сходил бы хоть ты до него, утешил по-христиански.

«Утешил! – подумал Никодим. – Меня самого кто утешит? Месяцами тут интриги строю, ничего добиться не могу».

– Схожу, – ответил он. – Как раз об этом помышляю.

Когда солнце опустилось за Тункинские гольцы, осветив на прощанье их гребни, Никодим велел Феликсу прихватить фонарь и последовать вместе с собой к дому низвергнутого пресвитера. По пути иеромонах размышлял: если Алексий отговаривал его от крещения девки, значит, предполагал о печальном исходе. Вероятно, от Писона истекали чёткие угрозы. Возможно, какая-то договорённость меж ними была: скажем, шаман позволяет встречаться со своей батрачкой, но не позволяет её увести.

Поведает ли Алексий про это? Пока что пресвитер – самый скверный ответчик в Тунке: либо молчит, либо загадками говорит, либо издевается. Добиться его откровения – всё равно что разговорить булыжник. Но сейчас у Алексия на Писона такой громадный зуб, что поможет разомкнуться устам.

Они дошли до покосившийся избушки пресвитера. Попросив Феликса дожидаться снаружи, Никодим постучал в дверь. Ответа он не услышал, потому открыл её и, пригнувшись под низкой притолокой, ступил внутрь. В избе было пыльно и затхло, несло старыми вениками, прокисшим шкурьём. Повсюду стояли берестяные короба, по стенам на крючках висели какие-то тюки, мешочки. «Будто вчера из чума перебрался, да всё барахло приволок», – подумал Никодим. Он разглядел грубо сколоченный топчан. Рогозница на нём была сбита в единый ком, тут же лежала худая подушка с торчащей из дыр соломой. В левом углу избы – печка. Справа – стол с посудой, пустой бутылью и горсткой сухарей. Стояла плошка с плавающем в жиру горящим фитилём.

Алексий сидел за столом на лавке. Он дремал, откинувшись к стене. Благородство византийского патриарха утратилось с его лица. Борода взлохматилась, пробор, когда-то опрятно деливший волосы, ныне нарушился. Кожа приобрела покойницкий оттенок, который не прогонялся даже тёплым светом жирника. Сейчас перед Никодимом сидел не пресвитер, а растрёпанный и пьяный ясачный мужик, зачем-то напяливший подрясник.

Иеромонах отыскал взглядом табурет, подошёл и уселся.

– Эй, Алексий! Разумеешь? Слышать и говорить можешь?

– А надо? – отозвался Алексий, не открывая глаз.

– О, говоришь! Боялся, что не добужусь.

Над правой бровью Алексий примостился комар, не спеша насосался крови и, отлепившись, грузно улетел к потолку. Пресвитер даже не пытался его прогнать, сидел недвижимым.

– Тревожатся уже за тебя. Разум, дескать, пропил.

Алексий медленно поводил головою.

– Чуть разума осталось. Ещё немного – и вышибу его. Кому он тут нужен, разум?

– Душу хотя б пожалей. Сгинешь, а пьяницы Царствия Божьего не наследуют.

– Ной праведником был, а испивал вина и голым спал… – пробормотал Алексий. Он открыл глаза и встал из-за стола. Неуклюже сходил в угол, принёс оттуда бутыль с перцовой. Садясь, спросил:

– Чего пожаловал, Никодим? Увещевать меня от хмельного? Завтра приходи. Жив буду – поговорим.

– Тохум и Зорголка тоже пьянствовали, – заметил Никодим. – Не уподобляйся малодушным.

Алексий пристально взглянул на него. На мгновенье иеромонах даже испугался: не бросятся ли на него сейчас с кулаками, как на Мисюру?

– Тохум и Зорголка – малодушные… – проговорил Алексий. – Считаешь в этом всё дело?

– Ну дело не только в них. Писон – главный зачинщик, как ты знаешь.

Алексий налил из бутыли в деревянную кружку с отломленной ручкой. Выпил, шумно занюхал сухарём.

– Я знаю лишь то, что ты, Никодим, опять допытываться пришёл, – сказал он. – Только этим и занимаешься – допытываешься того, чего знать не должен.

– Тебе ли судить, что я должен? А пришёл я и вправду по беспокойству. Приказчик ещё попросил. Говорю же: тревожатся за тебя.

– И ты самый первый! – усмехнулся Алексий. – Давай так: выпьешь со мной – поговорим. А нет – убирайся.

– Ишь ты, встали кошки вдыбёшки!.. К греху-то меня не склоняй.

– Из-за греха и слабости только я