Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– Церква твоя, кажись, – просто ответил тот.

Никодим кинулся к проездной башне. Снаружи увидел бегущих от реки людей с вёдрами, а затем и пылающий храм. Пока горела обращённая к реке стена, но пламя быстро распространялось ввысь и вширь. Сразу было понятно: здание уже не спасти. Люди старались, чтоб огонь не перекинулся на кустарник и на лежащие ближе к острожной стене древесные материалы – их заготовили для возведения избушек. Трое раздетых до пояса казаков хватали лопатами землю и швыряли в огонь. Их потные тела блестели, обтекали, словно от жара вытопилось сало. В сторонке, неистово крестясь, на коленях стоял Лаврентий.

Пламя трепыхалось всё сильнее и выше. Вскоре оно охватило кровлю, обрушило её внутрь. Огнём кашлянули проёмы – дверной и оконные. Взметнулось облако гари. Люди уже не подходили близко – дожидались, когда огонь приутихнет. Гасили лишь разносимые ветром искры.

– Тут говорят, вроде кто-то из артельных внутри дрых. – Это произнёс Черепанов, стоящий, как оказалось, позади Никодима. – После проверим, сгорел или нет. Если что-то от него останется.

Никодим взглянул на приказчика через плечо.

– Отчего загорелось, знаешь?

– Артельные рядом под навесом ночевали, костёр жгли. Им велели затушить, но, видимо, плохо затушили, на дождь рассчитывали. Утром угли ветерком раздуло, ну и… Стружка с опилками вспыхнули. Вот так вот… Обидно, ведь и пьяными не были.

Никодим, не зная что сказать, глядел на охваченное огнём здание. Церковь горела! Даже помыслить о происходящем было страшно. Да, освятить её не успели, и службы не проводили, но внутри уже был иконостас, алтарь, утварь… Артельщик ещё какой-то, оказывается, спал. Дурнее не придумаешь.

– Что за проклятие! – проговорил Никодим сквозь зубы и тут же вспомнил услышанное от Писона: «…говорить о нём – значит рождать новые беды». Захотелось швырнуть зажатого под мышкой идола в огонь. Так бы и сделал, если б обычная изба горела, а не церковь. Плевать, что после этого с Писоном станет.

– Во сне поди угорел артельщик, не мучился, – продолжал Черепанов. – Ответь, Никодим, будет ли сожжённое тело после Судного дня воскрешено?

Отчего-то у иеромонаха сложилось впечатление, что приказчик насмехается над ним.

«Что за проклятие! – уже про себя повторил он. – Всё, что месяцами создавал, рушится. Дальше-то как? В Вознесенский монастырь с опущенной головой возвращаться или строительство по-новой затевать?»

Не сказав Черепанову ничего, он пошёл от догорающего храма к слободе. Обходил людей, избегал взглядов, бездумно удерживая под мышкой шаманский онгон. Вдруг увидел артельщиков. Трое – чумазые и усталые – сидели на земле, один – лежал. Иеромонах подошёл к ним, спросил:

– Правда ли, что живая душа внутри была?

Мужики закивали патлатыми башками.

– Из ваших кто-то?

Никодиму ответили:

– Богомаз Пётр.

5

Чёрные останки пожарища, хмурые лица служилых и слободских, боли в животе, даже пасмурное небо, третий день роняющее влагу, – всё напоминало Никодиму о незавидном положении, в котором он оказался.

Ни о какой духовной власти в Тунке теперь и думать было нельзя. Его едва ли не пособником сатаны считают. Часовню запечатал, а вместо обещанной церкви – головёшки. Иконы не сберёг. Единственная крещённая им девка немедля погибла. Бывший пастырь – отец Алексий – лишён права священнодействовать и в скорби спивается. Неровен час, что и его бог приберёт.

Горе-артельщиков отправили на разбирательство в Иркутск вместе с закованным в железо Зорголкой. «Как только они прибудут, – размышлял Никодим, – недруги мигом известят Синод о всём случившемся, там в три короба прото-инквизитору наврут – на вражеские рты пуговицы не нашьёшь. Если наверху укрепятся во мнении, что ты хватку потерял – а это по всем вероятиям и случится – падать тебе будет больно, брат Никодим! Сейчас, пока ещё миссия окончательно не загублена, нужно искать мунгальское серебро. Самому и спешно».

В таких раздумьях иеромонах прохаживался по слободе. Люди сторонились его, избегали разговоров. Минуя дом Лаврентия, он остановился, заметив сидящего на перилах ворона. И вдруг, точно от Валаамовой ослицы, услышал от твари человеческую речь:

– Бесы в воду – пузыри вверх! – проскрипел ворон и, мигнув полупрозрачной перепонкой, добавил: – Пипки табацкие!

«Бездымка, – вспомнил Никодим, – прирученная птица старосты. Та, которая палец с перстнем в клюве притащила». Ворон, оттолкнувшись от перил, взлетел. Улетая, он прокричал что-то уже на своём, вороньем.

Скрипнула дверь, и на пороге возник слободской староста. На нём была рубаха с заштопанными локтями и заправленные в сапоги шаровары.

– Здравствуй, отец Никодим! Ко мне идёшь иль мимо?

– Думу нагуливаю.

– А мне с тобой поговорить надо.

– О чём?

– Как о чём? О храме сгоревшем. Дело-то всамделе скверное. Ни часовни, ни церкви не осталось. Что дальше будем? Может, часовню того – назад?

– Заново построим, не переживай. Не впервой такое. Как виновных определят, так других артельщиков сюда отправят. А может, и тех же самых. Пожар дело такое.

Лаврентий удовлетворённо покивал. Будто бы с благодарностью глянул на небо.

– На том же месте построим? – спросил он. – Не осквернено оно, как считаешь?

– Подумаем, Лаврентий, время есть.

– И насчёт отца Алексия подумай. Кажется, от пьянства рассудка лишился.

– С чего ты взял про рассудок?

Староста приблизился на шаг, склонился через перила.

– Вчера заметил, как он опять к летнику сгоревшему идёт. Поначалу думал, что молится там, девку поминает. Но потом в душе засвербело, засомневался – на походку его глядя, что ли, не знаю. Почувствовал!

– И что?

– Пошёл за ним тайком, пробрался через лес, гляжу из зарослей: поляна около пепелища, Алексий на ней с луком стоит, целится в дерево и стреляет. Долго наблюдал, а он всё пускает и пускает стрелы. Знаю, никогда он таким не занимался, а тут – вот. В охотники, что ли, собрался или в воины?

Никодим пожал плечами.

– Кто его знает, может, и вправду сдурел. Вино скорбь на время утоляет, а после – множит.

– Когда стрелял, вроде и не пьяным казался. Ловко так у него получалось. Приловчился, наторел.

– Ну так и спроси его самого, чего он за лук схватился. Может, злобу из себя прогоняет.

Лаврентий обтер подбородок рукавом, задумчиво скосил глаза.

– Думаю: если тайком упражняется, то и разъяснять всякому не станет. Иначе бы не прятался, а в открытую по избе своей стрелял или в улусе с братскими, правильно? Может, он в Писона хочет стрелу пустить? Писона ведь наказывать не стали, а надо было б, всамделе.

– Наказывать иль нет – не тебе решать, – проговорил Никодим.

Он вспомнил писанное Черепановым: «Для подлинного розыску допрошен улуский шаман Писон, что по словам братского охотника Зорголки обвинён