Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

затем друг друга истреблять стали. Женщины, дети, старики – все друг дружку изничтожали, потому как у каждого частичка зла имеется. А демон её распаляет. И радуется, и кормится про этом.

Алексий разлил чай по кружкам, одну протянул Никодиму. Отпивая, иеромонах вспоминал увиденное в ущелье. Вспомнил Данилку Кобелева и его рассказ про дерущихся мужиков. Вспомнил судьбу своих казаков. Удивительно, но на сердце не лежали сомнения. Всё, что по частям представлялось безумием, теперь складывалось в ясную и убедительную историю. И даже некое приятное волненье родилось в душе, словно на глазах у него исполнялось древнее пророчество.

– Расскажи про этого демона, – попросил он Алексия.

– По поверьям якутов абасы разные бывают. Некоторые – будто призраки, другие – одноногие, размером с лиственницу. Этот какой-то особенный, и облик его – почти как у нас. Он из таких глубин нижнего мира, откуда никто на поверхность не выбирается.

– Этот, однако ж, выбрался?

– У абаса есть провожатый в человеческом теле – дэриэтинньик, как называют его якуты, оживший мертвец. Им может стать шаман, ради злых дел погружающийся в нижний мир. Или самоубийца, или одержимый местью, – мёртвый грешник, в общем. Без дэриэтинньика абас долго по земле ходить не может – два-три дня его срок. Я не знаю, кого использует этот абас. Но дэриэтинньик у него есть, их постоянно вместе видят.

Никодим вдруг осознал, насколько далеко от ближайшего храма находится. А те немногие часовни, которые имеются в долине – так в них язычники едва ли не камлать приходят. Сколько в таких часовенках благодати? – всего ничего, с булавочный укол. Зато кругом широкими просторами – демоны, шаманы, живые мертвецы. Это не его мир, не его земля. Что он делает здесь, за пределами христианской ойкумены?

– Я знаю, кто сопровождает этого выходца из преисподней, – сказал он пресвитеру.

– Знаешь?

– Это Мужан, сын тайши Эрэхэя. Когда заключалась сделка с вице-губернатором, его забрали аманатом и в якутские земли с комиссаром Бурцевым отправили – железо плавить. Мужан из экспедиции убёг да сгинул в тайге. Там, надо полагать, он умер или… умер наполовину, не знаю. Вот тогда он из преисподней этого абаса вытянул и сюда привёл. Или абас выкарабкался с его помощью – поди сейчас разбери их демонский уклад. В общем, Мужан и есть твой… Еретик?.. Как его, сатану?

– Дэриэтинньик.

– Вот, вот… Разъясни мне такое, брат Алексий. Если каждый, кто увидел абаса, сбесясь, на соседа кидается, почему ты погибнуть не боишься? Уверил, дескать, с тобой беды не станется.

Некоторое время пресвитер разглядывал кружку в своих руках.

– Наверное, потому, что нечего во мне распалять. Всё в душе смежное, непонятное мне самому. Я не шаман и не пресвитер, не русский и не тынгуз. Не за что ухватиться ни Богу, ни дьяволу. Мне кажется, абас чувствует это. И избегает меня.

Пресвитер замолчал, и Никодим не спешил его о чём-либо спрашивать. Он и так узнал чересчур много за последние дни. Сердце будто отраву впитало. Медленно отхлёбывая чай, иеромонах глядел поверх костра в темноту и думал о мёртвых, о стремящихся изничтожить друг друга живых, об искре ненависти в каждом человеке. В который раз он задался вопросом: почему в мире одно норовит пожрать другое? Где в этом Бог? Почему улучшение проистекает из противостояния добра и зла? Зверь совершенствуется, спасаясь и догоняя. Люди враждуют друг с другом и в этой вражде растут. Внутри у человека происходит схватка добра и зла – схватка либо духоподъёмная, либо ввергающая в бездну. Очевидно, если бы Бог хотел, то создал бы мир совершенным, а людей – добрыми, праведными, равными друг другу. Но он допустил борьбу и неравенство. Следовательно, и частичка зла в каждом – часть божественного замысла? Мысли были крамольными, еретическими, но Никодим не мог отженить их от себя. Более того, находил в этих умопостроениях все больше справедливости.

Он взглянул на Алексия, дующего в кружку с горячим чаем. Сородичи его, тынгузы, – сколько веков или тысячелетий они прожили в лесах со своими оленями и духами? Они почти не воевали, не воровали, существовали в гармонии и справедливости. Но при этом не строили городов, не спускали на воду фрегаты, не отливали пушки и колокола, не писали книги, не улучшали бытование своё. И самих себя не улучшали. Равенство и гармония сыграли с ними злую шутку: они навечно закостенели в дикарстве и язычестве.

– Не знаешь ли ты, почему бог допустил зло? – спросил он пресвитера. – Не потому ли, что сам его сотворил? Давно мучаюсь этим вопросом, а ответа не нахожу. Бог молчит. Наставник духовный не отвечает, сколько бы я ему ни писал. Может, ты мне скажешь?

Алексий взглянул в небо, поводил плечами, словно скидывая невидимое покрывало.

– Сложно судить о таком. Пусть зло создал сатана. Но самого сатану создал бог. Допускаю, что добро и зло разделено для плоти. В Сионе же небесном всё едино – нет ни дня, ни ночи. И у Бога нет мужского и женского, доброго и злого. Он – всё.

– Да-да, слышал – ересь манихейская!.. Ты вспомни, апостол Иоанн учил: Бог не омрачён ничем. Как может у него найтись хоть какая-то тень зла?

– Змея носит в себя яд, но сама от него не страдает, – сказал Алексий. – А приложить яд можно во вред или на пользу, как лекарство.

– Язычник ты, брат Алексий.

– Только наполовину, – усмехнулся пресвитер и допил чай.

Никодим подумал о своём возвращении в Иркутск. Что расскажет он об итогах расследования? То, что мунгальцы под влиянием демона друг друга истребили? Как к такому отнесутся?

– По-видимому, мне предстоит опять за Хойто-Гол пойти и серебро искать, – сказал он. – Без него плохо закончу.

Алексий коротко посмотрел на него и перевёл взгляд на костёр.

– Нет там серебра.

– Нет? А где, знаешь?

– Его забрал Емельян Сукин. Кажется, Сукин – единственный, кто после побоища выжил. Помнишь Холмо-Ула запретную?

– Песчаную гору?

– Да. За ней заброшенное зимовье есть. В нём я и нашёл Сукина. Не знаю, сразу он забрал серебро мунгальцев или ходил туда позже… В общем, суму с серебром он припёр в зимовье и сам там укрылся. А после… Когда я прибыл туда, останки Сукина лежали на полу. На шее и на матице – верёвки прогнившие. Сукин, как Даниил Кобелев, закончил удавленником.

– Кто-нибудь ещё в то зимовье хаживал?

– Полагаю, нет. Если братские вопреки запретам и придут, то серебро не тронут – проклятым сочтут. Оно и есть проклятое.

«Братские-то да, а вот Черепанов?..» – подумал Никодим. Он